Демон

Глава 1

Демон

В старой, бог весть когда сооруженной местными жителями мазанке стоял тяжёлый, липкий запах - смесь ароматов кислого вина, прогорклого жира, давно немытых тел, и в довесок к нему примешивался тонкий, но настойчивый дух табачного дыма, который, казалось, въелся в обшарпанные стены так же прочно, как копоть в низкий потолок, но несколько оплывших свечей давали достаточно света, чтобы видеть всё вокруг.

Лермонтов сидел у стены, прислонившись спиной к холодной глине, и лениво перебирал карты, чувствуя, как пальцы неприятно липнут - то ли от пота, то ли от пролитого вина, - и это раздражало его больше, чем сама игра, которая, признаться, уже давно перестала приносить хоть какое-то удовольствие.

Напротив него расположился есаул Корелин - широкоплечий, красномордый, с тяжёлым взглядом и грязными пальцами, унизанными скорее всего трофейными перстнями, которые тихо постукивали о стол всякий раз, когда он нетерпеливо двигал рукой.

- Ну что, Михаил Юрьевич, - с легкой ухмылкой уверенного в своей победе человека, проговорил он, чуть подаваясь вперёд, - вскрываемся, или повысим ставки?

Молодой поручик не ответил, а лишь молча, слегка вальяжным жестом положил карты на стол, раскрывая их перед противником веером.

Валет. Дама. Король. Комбинация, которую перебить практически невозможно

Выигравший в очередной раз дворянин молча сгреб деньги, и в комнате на мгновение повисла тишина - такая плотная, что даже треск свечей показался слишком громким.

Корелин некоторое время смотрел тяжелым взглядом на стол, а затем медленно поднял вмиг заледеневшие глаза.

- Знаешь, барин, - с угрозой произнёс он, и в его голосе уже не было ни намёка на приятельский тон, - ты не играешь. Ты жульничаешь.

Корнет Панкратов, сидевший с права от есаула, поперхнулся дымом, но ничего не сказал, только отвёл взгляд, ища им реакцию товарищей.

- Пальцы у тебя… - продолжил Карелин, - слишком уж ловкие. Слишком часто ты выигрываешь. Я требую отменить результаты кона.

Лермонтов вздохнул, устало, как человек, которому бесконечно надоело объяснять очевидное. Он уже давно чувствовал, что сидящий напротив него мужчина испытывает едва сдерживаемую злобу, и она в какой-то момент должна была вырваться наружу. Вот видимо это время и пришло.

- Вы сударь, хам. И оскорблений я от вас не стерплю. Дуэль! Выйдемте. Прямо сей же час. Или будете ждать перчатку?

- Куда это? – буркнул немного выбитый из колеи есаул.

- В горы, - спокойно ответил Михаил Юрьевич. – Подальше от лишних глаз. Там и разберёмся.

Корелин усмехнулся, но усмешка получилась кривой.

- Думаешь, испугаешь?

- Думаю, вы слишком много говорите, милостивый государь, - ответил молодой человек, поднимаясь и делая несколько шагов к оппоненту. – А наговоривши, ответить за слова не можете.

Лисаневич, сидевший рядом, тут же вскочил на ноги и встал между ними.

- А ну, оба сели, - резко бросил он. - Вы что, совсем очумели? Война идёт, а вы дуэль устраивать собрались?

- Война - не повод глотать оскорбления, - слегка вздернув голову ответил Лермонтов.

- А трибунал - повод? - не отступал ротмистр, пытаясь погасить неуместную ссору.

На мгновение показалось, что всё сейчас и закончится, но Лермонтов лишь пожал плечами и, не повышая голоса, добавил:

- Тогда деремся без свидетелей. Я вас, господа, своей честью отягощать не стану. Ну что, сударь, - обратился он к обидчику, - мне долго вас ждать?

Корелин посмотрел на него внимательно, прищурившись, словно впервые действительно увидел.

- Сейчас?

- Сей момент.

Пауза немного затянулась, но в ней уже витало принятое обоими мужчинами решение.

- Ладно, барин, - усмехнулся есаул, поднимаясь с колченогого стула. – Пойдем, поглядим, чего ты стоишь не за столом.

Всадники ехали молча, заранее договорившись о конечной точке маршрута, и чем дальше кони уносили их от горного аула, тем меньше оставалось признаков дороги, а вскоре под копытами лошадей остались одни камни, осыпи, да едва проходимые тропы, по которым, казалось, и человек-то лишний раз не пойдёт без нужды.

Где-то внизу, в ущелье, ещё тлели остатки вчерашнего боя, и в холодном ночном воздухе отчётливо ощущался запах - тот самый, который невозможно спутать ни с чем другим: гарь, смешанная с чем-то сладковато-гнилым, от чего внутри неумолимо возникало желание поскорее как следует помыться. В какой-то Лермонтов поймал себя на мысли, что этот запах уже не вызывает у него прежнего отвращения, а лишь отмечается как некое неудобство, и от этого стало особенно неприятно, будто он заметил в себе что-то лишнее, чего раньше не было.

Наконец Корелин натянул поводья и остановил лошадь.

- Здесь. Выше уже не имеет смысла подниматься, только зря лошадям ноги ломать по темну.

Площадка была неровная, усыпанная щебнем, а сбоку, основанием прижавшись к выступающей скале, стояла узкая каменная башня с единственным тёмным проёмом на высоте около трех-четырех метров. Без лестницы туда забраться было невозможно.

- Усыпальница, - бросил есаул. - Горцы туда своих покойников складывают.

- Подходящее место, - тихо ответил молодой дворянин. – Одним больше, одним меньше.

Они оба спешились, сняли кители, оставшись только в рубахах, и холод ночного горного ветерка сразу постарался пробраться под ткань, но никто из поединщиков на это не обратил внимания. Михаил вытащил из ножен шашку и несколько раз крест-накрест взмахнул ею, привыкая к балансу и настраиваясь на бой.

Сталь звякнула и со стороны несправедливо обвинившего действительно игравшего честно товарища есаула.

- Начинай, барин, - предложил Корелин, причем «барин» в его устах прозвучало почти как оскорбление.

Лермонтов не стал выжидать и сделал выпад первым - резко, почти без подготовки, как будто хотел закончить всё как можно быстрее. Молодого дворянина с детства обучали фехтованию, и он прекрасно знал с какой стороны браться за оружие. Клинки практически сразу встретились с сухим звоном. Есаул двигался немного иначе - явно не по учебнику, не так, как учили в залах, а проще, грубее, но от этого не менее опасно: он не играл, он бился, бился так как привык.

Первый порез, и это было очень неожиданно, Михаил пропустил почти сразу - плечо обожгло, и кровь пошла тёплой струёй, но он только сильнее стиснул зубы, понимая, что это только начало. Слово произнесено, и теперь отступать поздно. Неплохо умеющий фехтовать, Лермонтов снова попытался навязать свой темп, бил косо, снизу, ломая привычный рисунок боя, но Корелин быстро приспособился и начал явно ложно отступать, словно заманивая и выжидая момент для удара, и хоть и не хотелось, но приходилось идти на поводу у этого опытного бойца.

Несдержанный в речах мужчина действительно выжидал. И он дождался. Тщательно спланированный удар получился коротким, почти незаметным, но в нём крылась сила и коварство, обычно шашками, которыми сражались оба дуэлянта работают совсем не так. Сталь вошла в грудь, с глухим хрустом раздвинув ребра и пробив плоть молодого человека, после чего так же быстро покинула рану и даже успела отбить ответный выпад.

Воздух сразу вышел из груди Михаила, он выронил ставшее бесполезным оружие и опустился на колени. Кровь хлынула наружу короткими толчками, тёплая, густая, и парень сразу же почувствовал, как вместе с ней уходит сама жизнь.

Корелин стоял над ним, тяжело дыша.

- Всё, барин, - выпалил он, понимая, что дело сделано. - Доигрался.

Лермонтов с трудом поднял взгляд на обидчика.

- Похоже на то. Скажи нашим… где я…

- Скажу, - коротко ответил есаул, он торопливо вытер клинок, вложил в ножны и, не оглядываясь, сел в седло.

- Всё передам. Не оставим.

И направив коня вниз по склону принялся спускаться.

Тишина, которая повисла над горами после его отъезда, казалась почти ощутимой - такой, что в ней слышалось собственное дыхание, тяжёлое, рваное, с глухим бульканьем в груди.

Парень лежал на спине и смотрел в ночное небо, где неправдоподобно огромная луна висела прямо над древней каменной башней, и почему-то подумал о бабушке, о том, как она будет плакать, когда узнает о его кончине, и эта мысль показалась ему одновременно глупой и важной.

Холод медленно поднимался от камней, пробираясь под рубаху, полз по коже, приближаясь к костям и внутренностям.

Вот и всё, - подумал дворянин, и в этот момент заметил, что из чёрного проёма башни-усыпальницы что-то течёт.

Сначала ему показалось, что это чья-то тень, но тени совершенно точно не движутся так. Это было что-то густое, плотное, абсолютно чёрное на фоне ночного неба, усыпанного звездами, без единого отблеска, как будто эта субстанция поглощала сам свет. Нечто выглядело живым и явно ползло к умирающему, и в этот момент страх, которого не было раньше в сердце юноши, наконец-то проявился. Отчаянно захотелось отползти подальше от этого ужаса, но сил, увы, не осталось.

- Чёрт… - прохрипел парень, он попытался вдохнуть глубже, но грудь уже практически не слушалась, и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он прошептал, - погоди.

Ожившая тьма остановилась, заколыхавшись в нескольких сантиметрах от лица юноши. Словно в одночасье зловещая тишина, повисшая над местом кровавой дуэли, стала другой – напряжённой и выжидающей.

Чужой, смутно знакомый голос прозвучал прямо в голове умирающего, без звука, но четко и ясно.

«Здравствуй, Мишель»

Михаил закрыл глаза, и воспоминание о юношеских годах ударило словно боевым топором - зеркало, свеча, глиняная табличка-артефакт и тот же самый голос. Тогда, будучи еще совсем юным, он ночи напролет сидел над листами бумаги и пытался подражать своему кумиру – великому Байрону, мечтал так же, как и всемирно известный поет легко и глубоко рифмовать свои мысли и чувства. Писал, перечитывал, приходил в ярость от несовершенства собственных творений, сжигал или скомкав выбрасывал и снова садился за перо. Потому что горел, горел и никак не мог утолить жажду признания. Именно в одну из таких ночей с ним и произошло странное событие.

Уничтожив одно из своих стихотворений, Миша сидел над новым и не мог выдавить из себя ни строчки. На столе лежала древняя безделица, привезенная одним из его родственников из дальних стран, глиняная и испещренная непонятными символами. Почему-то она привлекала молодого человека, и он выпросил у бабушки, которая явно дорожила ею, чтобы штуковина хранилась у него. Обмакнув перо в чернильницу, юный поэт попытался написать строчку, однако вместо этого поставил жирную кляксу – перо надо было поправить. Чем он и занялся в неровном свете свечи. Только вот так уж получилось, что нож, которым он всегда правил перья, соскочил и полоснул его по пальцу. Да так неудачно, что кровь хлынула наружу и по какой-то нелепой случайности окропила артефакт. Вытащив платок, Миша остановил кровь, но в этот момент ему показалось, что из зеркала, стоящего на столе, на него кто-то смотрит. В первый момент он испугался, но затем нашел в себе силы заглянуть в него, однако увидел лишь свое отражение. Паренек уже было подумал, что ему почудилось, но внезапно в его голове раздался вкрадчивый голос.

«Я знаю, чего ты хочешь».

- Кто здесь, - в испуге пробормотал юный отпрыск рода Лермонтовых, хватаясь за нож.

«Я - Урурту. Ты призвал меня, и я могу дать то, что тебе нужно».

- И что же мне, по-вашему, нужно?

«Тебе нужен дар. Дар красиво говорить. И писать. Ты хочешь стать великим, хотя понимаешь, что тебе этого не дано».

- Откуда ты знаешь? – в ужасе прошептал Миша.

«Я знаю все!»

- Да, я хочу стать таким как Байрон, и даже величественнее, - немного подумав выпалил паренек. – Если можешь помочь, то помоги.

«Не все так просто, великий дар требует великой платы».

- Что тебе нужно? У меня есть деньги, я могу попросить и мне их дадут.

«Мне не нужен бесполезный металл. Мне нужна твоя душа и тело. Не сейчас, но когда-нибудь я приду и заберу свое».

- И когда это случится?

«Когда ты станешь великим и наш договор будет закрыт».

В ту роковую ночь Михаил согласился, и вот теперь он снова слышал этот зловещий голос.

- Поздно пришёл, - прохрипел парень.

«Я был рядом всегда»

Молодой дворянин усмехнулся, хотя это далось ему с большим трудом.

- Я умираю.

«Да, это так».

- Тогда слушай… - он сглотнул кровь. – Та наша сделка, - внезапно подступила дурнота и сбила весь настрой юноши, породив паузу.

«Ты уже давно с ней согласился. Ты еще сам не понимаешь этого, но я выполнил свою часть сделки. И теперь ты выполнишь свою».

- Сейчас ты получишь только труп, - выдохнул Лермонтов.

«Я всегда получаю то, что мне нужно. Таково уж мое естество. Не противься, тебе платы всё-равно не избежать».

- Делай что хочешь, - понимая, что ему остались считанные мгновения жизни, прошептал побледневшими губами дуэлянт.

И тогда чернота сдвинулась с места. Словно обретя материальную составляющую она резким рывком вошла в рану. Даже удивительно как она смогла вся поместиться в достаточно хрупком теле парня. Боль была такой, что он не смог её удержать - дикий крик вырвался наружу сам, короткий, хриплый. Он заметался по ущелью, словно хотел найти себе пристанище.

А потом всё исчезло, и мир вокруг молодого дворянина окончательно померк.

Очнулся Михаил от холода, который, казалось, проник в каждую клеточку его израненного тела, туда, где ещё недавно была рвущая на части боль, а теперь оставалась лишь вязкая тяжесть, словно само тело помнило смертельную рану, но уже не могло её найти. Сначала он не понял, где находится, потому что рассеянный свет делал всё вокруг каким-то плоским, лишённым ночной глубины, но затем память вернулась сразу, одним тяжёлым куском – скоротечный бой, коварный удар, древняя башня, чернота.

Парень резко сел, и это движение отозвалось в груди неприятным тянущим ощущением, от которого он поморщился и тут же сунул руку под рубаху, боясь нащупать липкую, разорванную клинком есаула плоть. К удивлению Лермонтова, там не было ни вчерашней раны, ни крови, кроме той, что пропитала его рубаху, там сейчас находился только плотный, ещё свежий рубец, тянущийся от грудины в сторону левого соска.

Несколько секунд юноша просто сидел, глядя в сторону ущелья, еще не до конца понимая, что именно произошло, а потом тихо, почти беззвучно выдохнул:

- Вот же ж дьявольское…

Он не договорил, потому что внизу послышался цокот копыт по камням. Мысль сработала быстрее, чем страх перед неизвестностью, парень вытащил кинжал, который он всегда по примеру старших товарищей носил в голенище сапога и, почти не задумываясь, провёл лезвием по груди, там, где красовался затянувшийся рубец - неглубоко, но так, чтобы кровь выступила сразу, живо, по-настоящему. Боль была обычной, человеческой, и это знакомое ощущение почему-то успокоило.

Когда всадники поднялись на площадку, чудом избежавший смерти поручик уже лежал так, будто и не вставал вовсе.

- Жив! - первым крикнул Панкратов, соскочив с коня и склонившись над телом.

Лермонтов открыл глаза, щурясь на свет.

- Похоже на то, мон шер. Повезло… - прохрипел он, делая вид, что каждое слово даётся ему с трудом.

Лисаневич опустился рядом, быстро осмотрел грудь, оттянул рубаху, и на лице его на мгновение мелькнуло недоумение, но он тут же его скрыл.

- Чудо, - пробормотал он. - Видно, удар вскользь прошёл.

Михаил слабо кивнул, не споря.

Корелин стоял несколько в стороне, не слезая с коня. Он молча смотрел на хлопочущих над раненным офицеров и не верил своим глазам. Долго смотрел и слишком внимательно. И в этом взгляде было что-то новое - не злость, не презрение, а скорее непонимание, и затаенный противоестественный страх, от которого становилось не по себе.

Михаил Юрьевич, не мигая, выдержал его взгляд и, криво усмехнувшись, пробормотал, играя роль ослабшего от кровопотери:

- Благодарю за удовлетворение, есаул. И за то, что слово свое сдержал.

Корелин ничего не ответил, лишь коротко кивнул и, развернув коня, неспешно поехал вниз, не оглядываясь.

Первые дни после этого события поручик Лермонтов почти не чувствовал ничего особенного, и это даже начало казаться ему странным, потому что, если верить тому, что он видел ночью, что слышал и на что согласился, должно было быть иначе - хуже, тяжелее, ощутимее, однако всё оставалось таким, как и прежде. Рана, нанесенная самому себе, практически сразу закрылась, хоть он и продолжал для виду делать перевязки, дабы не вызывать подозрения у набожных товарищей. Есаул, отбыл куда-то, и о дуэли почти ничего не напоминало. Дворянин, напряженно ждал изменений, но ничего не происходило. Он ел, спал, разговаривал, даже писал - и всё это было как прежде, разве что иногда в груди появлялось лёгкое давление, словно кто-то изнутри осторожно проверял границы дозволенного. Однажды он практически сходу смог, исписав несколько десятков листов набросать целую поэму и уже стал думать, что всё это ему примерещилось. Только это было не так.

Настоящие изменения начались позже. Сначала - только по ночам. Михаил просыпался без видимой причины, с ощущением, будто в палатке есть кто-то ещё, и это чувство было настолько отчётливым, что он несколько раз хватался за оружие, прежде чем понимал, что вокруг никого нет. Только вот тревожное ощущение не уходило, оно просто становилось тише. Иногда появлялся едва слышимый шёпот - не слова, а скорее направление мысли, чуждое, холодное, и от него хотелось сжать зубы и выругаться, лишь бы заглушить.

Миша так и делал. Иногда даже напивался с товарищами в стельку, хотя после одного такого случая он пришел в себя с кинжалом в руке в шаге от спящего часового и после этого случая больше не брал в рот спиртного.

В бою это проявилось быстрее и гораздо яснее, чем где бы то ни было. Сначала Миша, который в общем то никогда не слыл трусом и всегда сражался отчаянно и бросался в любую рубку, заметил, что пули горцев словно проходят мимо - не чудом, не везением, а как будто с каким-то упрямым постоянством, от которого становилось не по себе, потому что слишком уж это не походило на счастливый случай. Он стоял под огнём, слышал свист, видел, как камни рядом с ним крошатся от попаданий, но сам оставался цел, хотя периодически его товарищи падали пронзенные посланцами смерти. И это было неправильно, дворянин чувствовал это всем своим естеством. Но ещё хуже было другое.

Когда он шёл вперёд, в бой, когда клинок входил в плоть врага - легко, почти без сопротивления, - внутри поднималось что-то чуждое, горячее, жадное и довольное, как будто каждый удар был не просто необходимостью, а чем-то желанным. И это чувство явно принадлежало тому чуждому этому миру существу, с которым когда-то и был заключен договор. Парень это всё явственнее осознавал.

После боя он сидел у стены разрушенной сакли, глядя на свои руки, на засохшую кровь, которая трескалась на коже мелкими коричневыми корками, и чувствовал, как внутри ненадолго угасает тот странный, зловещий голод.

- Миша, - сказал Муравьёв, присев рядом и закуривая. - Ты бы… поосторожнее.

- С чем? - спросил Лермонтов, не поднимая усталых глаз.

Солдат помолчал.

- С собой. Лезешь в сечу, словно смерти ищешь.

Михаил горько усмехнулся.

- Поздно. Мы все тут почти мертвецы. И несем смерть.

Уставший боец не ответил, докурив он поднялся на ноги и оставил офицера со своими мыслями.

Понимание того, что сама его душа неумолимо изменяется пришло не сразу, но, когда это случилось, всё стало ясным и неприятно простым.

То, что творится с ним не закончится само. Это не исчезнет, и чем дальше, тем будет становиться только хуже. Михаил чувствовал, как внутри него что-то набирает силу - медленно, терпеливо, как вода, подтачивающая камень, и рано или поздно это древнее зло, а ничем иным оно быть не могло, выйдет наружу, уже не спрашивая и не договариваясь. И тогда остановить эту сущность будет уже нельзя.

Самое страшное состояло в том, что понимание того, что он может сотворить нечто ужасное, если потеряет контроль, не пугало его так, как должно было. Оно скорее раздражало.

Надо заканчивать… пока не поздно, - эта мысль сначала мелькнула ненадолго, подернулась дымкой, затем снова вернулась, а потом осталась, угнездившись в мечущейся душе поэта.

В Пятигорске, куда он вскоре прибыл, всё стало только хуже, потому что шум, люди, разговоры - всё это не отвлекало, а наоборот, делало внутреннее чужеродное присутствие ощутимее, как будто среди толпы ему становилось тесно в собственном теле. Хотелось убежать в горы и там остаться навсегда, но такой возможности не было. Приходилось держать лицо и посещать различные собрания благородного сословия.

В один из таких жарких июльских вечеров сидя на приеме у Верзилиных в Пятигорске, в месте, где собрались офицеры и местные дамы, появился и давний знакомец Михаила – Мартынов. Он был в черкеске с большим кинжалом на поясе. Николай Соломонович отрастил длинные усы, носил папаху и говорил громко, подражая горцам, за что над ним за глаза посмеивались. Лермонтов подшучивал над ним давно - несколько дней подряд, при всех, в гостях и на бульваре.

В этот вечер, доведенный до крайности своими тягостными думами, поэт неожиданно назвал его «горцем с большим кинжалом».

Мартынов, оскорбленный подобным хамством в присутствии дам было вспыхнул, но поначалу сдержался. Вышли на улицу. Там, в темноте, он сказал коротко:

- Вы знаете, Лермонтов, что я давно сносил ваши шутки. Но больше не намерен. Если хотите меня остановить, лучше делайте это сейчас.

Михаил ответил спокойно:

- Дуэль? Да хоть сейчас.

Отставной майор кивнул:

- Завтра.

На том и порешили, причем тут же нашли секундантов, обговорили условия поединка: стреляются до первого ранения или до смерти. Местом выбрали подножие горы Машук, что располагалась в двух верстах от Пятигорска.

Мартынов был бледен, по нему было видно, что он не хочет этой дуэли, а Лермонтов наоборот — спокоен, даже весел. Пока секунданты отмеряли шаги, Лермонтов смотрел не на своего визави, а куда-то в сторону, словно пытался запомнить всё вокруг - траву, камни, вечерний свет - хотя понимал, что это уже не имеет значения.

Отмерили пятнадцать шагов, после чего прозвучала команда: «Сходись!»

Лермонтов легко и непринужденно сделал три шага вперед, поднял пистолет дулом вверх и выстрелил в воздух. Не целясь. Затем опустил руку, ожидая выстрела оскорбленного им друга.

Мартынов угрюмо подошел к барьеру, долго целился в грудь. Глебов – секундант Михаила Юрьевича крикнул: «Стреляй, или я сотру барьер!»

Николай выстрелил, в последний момент решив сместить прицел в ноги товарища, но пистолет в его руке дрогнул. Круглая свинцовая пуля вошла точно в то место, где был рубец, оставленный клинком Карелина, пробила легкое и сердце. Лермонтов упал, даже не вскрикнув. Лишь на его губах застыла довольная улыбка. Он почувствовал удар, от которого всё внутри на мгновение сжалось, и затем — боль, настоящую, чистую, без примеси чего-то чужого.

«Что ты наделал?!» - проревел в голове взбешенный голос древнего демона.

- Великие люди – велики во всём, Урурту. Тебе не понять.

И в этот момент началось. То, что скрывалось внутри умирающего поэта, рванулось, словно пытаясь удержаться, зацепиться, зашить разорванные пулей ткани, спасти свое обиталище.

Но не успело. Сердце остановилось.

Когда тело готовили к отправке, старый слуга, помогавший обмывать его, невольно задержал взгляд на груди покойника. Там было две раны. Одна - свежая, от пули. Вторая - старая, но слишком чёткая, слишком ровная, чтобы быть случайной. Набожный мужик перекрестился и поспешно отвёл глаза, чувствуя, как по спине проходит неприятный холод.

- Не к добру… - пробормотал он, закрывая тканью неприятное зрелище.

Больше слуга ничего не сказал, потому что некоторые вещи лучше не произносить вслух.