«Чужой разум»

Глава 1

«Чужой разум»

Рассказ учёного-физика. Поднявшийся. 50 лет. 1995 год.

Меня зовут Александр Сергеевич. Мне пятьдесят лет. Я физик-теоретик, академик, лауреат двух государственных премий. У меня есть лаборатория, тридцать сотрудников, гранты и признание коллег.

И я — не я.

Я знаю это с того момента, как открыл глаза. Сначала пришла мысль, а следом за ней — холодная пустота под ребрами. Осознание. Я вспомнил всё: свою жизнь, свою семью, своё решение. Я решил пожертвовать пальцами ног, чтобы поднять помощника. И вот копия открыла глаза. Теперь я — продолжение человека, который умер четыре года назад.

Я помню его, оригинал. Он был старше меня на тридцать лет. Мы работали вместе шесть лет. Теперь я был его тенью, его голосом, его продолжением...

Он был гением. Я же — лишь его отражением. Когда я смотрю в зеркало, я вижу его лицо. Когда я говорю, я слышу его голос. Когда я думаю — я не знаю, чьи это мысли. Мои или его, записанные в моей крови, в моём теле, в моей памяти.

Всё, что я помню до тридцати лет — это не моё. Это его жизнь. Его детство. Его первая любовь. Его разочарования. Я помню, как он держал диплом, как он плакал, когда умерла его мать, как он впервые увидел жену и понял, что она — та самая. Но я не чувствую этого. Вернее, чувствую иначе. Память говорит мне «плачь», а внутри сухо. Память говорит «обними», а руки висят плетьми.

Это как читать чужой дневник и пытаться убедить себя, что почерк твой — невозможно. Ты просто знаешь, что это было, но это не твоё. Как будто бы я был там внутри него. Как будто это я. Я и не я одновременно. Я осознаю себя как отдельного человека, но в то же время я чувствую всё то же самое, что чувствовал он. Быть может, даже острее. Потому что всё, что его — теперь и моё тоже. Но не моё...

Он создал меня в восемьдесят третьем. Ему было сорок пять. Он был на пике — у него были связи, деньги, доступ к лучшим некромантам. Он знал, что у него проблемы с сердцем: врачи говорили, что это наследственное. Он совсем не хотел умирать.

Но ещё больше он не хотел, чтобы его работа умерла вместе с ним. Такое бывает, когда теоретически ты открываешь новые горизонты, но понимаешь, что технологии ещё не дошли.

Он пришёл ко мне... Нет, не ко мне. Он пришёл к некроманту. Я помню, как это было, потому что я знаю всё, что знал он. Хотя меня тогда не было. Я поднялся позже...

Я знаю, что он отдал два пальца, по одному на каждой ноге. От этого мне непривычно смотреть на свои ноги. Я ведь помню, как их отрезали под анестезией. Я помню фантомную боль в ступнях, помню, как изменилась походка, как я привыкал к этому. Это был якорь для моего поднятия. И свою кровь — свежую, пятьсот миллилитров, тоже отдал. Я помню, как договаривался с врачами, как мы вместе смеялись над чем-то незначительным. И последнее, что я помню — иглу в вене.

Он хотел, чтобы копия была максимально точной. Он хотел, чтобы я — он — продолжал исследования.

Через месяц я открыл глаза. Никакого запаха, никакого света. Только белый потолок и тихий гул вентиляции. Голос: «Всё в порядке. Вы живы». Я повернул голову и увидел его. Он стоял у стены, смотрел на меня и улыбался.

— Здравствуй, — сказал он.

Я ответил:

— Здравствуй.

И тут на меня накатило. Медленно, как волны, одна за другой, и с каждым разом всё сильнее. Откуда-то появился глубинный ужас, который охватывал всё больше моего существа. Приходило осознание того, кто я и кто он.

Мы были похожи как две капли воды. Только у него была седина, а у меня — нет. У него были морщины, а у меня — нет. И у него не хватало двух пальцев на ногах, а у меня — нет....

Он протянул мне руку. Я пожал её. Рука была тёплой. Живой.

—Теперь мы будем работать вместе, — сказал он. — Я хочу, чтобы мы открыли то, что никто другой не откроет. Вдвоём.

Я кивнул. Я не знал тогда, что значит быть поднявшимся. Я думал, что я — это он. Я думал, что я просто вернулся, хотя никогда не умирал. Я не понимал, что я — другой.

Я осознал это позже...

Мы работали в одной лаборатории. Нас было двое, но в документах значился один — «Александр Сергеевич плюс один». Я был его ассистентом, его помощником, его вторым «Я».

Мы редко спорили, дополняли друг друга, видели задачи с разных сторон, потому что мы были одинаковыми, но разными. Он был старше, осторожнее. Я же — быстрее, выносливее. Иногда он ошибался, и я видел это. Иногда я ошибался, и он указывал мне на ошибку. Мы были идеальным тандемом.

Коллеги знали. Они качали головами, называли его глупцом за такой риск. Пару раз к нам в лабораторию приходили из какой-то государственной структуры. Они разговаривали с оригиналом и уходили.

Я жил в общежитии, у меня была своя комната. Меня часто путали со мной. Точнее с ним, с оригиналом. Но как только слух разлетелся по общежитию, меня стали сторониться. Только жена знала правду. Она заметила сразу, когда однажды пришла в лабораторию и увидела нас рядом.

— Кто это? — спросила она.

Он ответил:

— Это я. Помоложе.

Она посмотрела на меня. В её глазах было удивление, потом страх, потом отвращение.

— Ты создал его, — сказала она.

— Я создал своё продолжение.

Она ничего больше не сказала, просто ушла. С тех пор она избегала меня. Когда я приходил в гости к нему домой, она не смотрела на меня. Она говорила с ним, но не со мной. Она кормила его, но не меня. Я словно был невидимкой.

Дочь тоже не приняла меня. Ей было двадцать два. Она училась в институте, жила отдельно. Когда она узнала, то пришла и кричала: «Кто ты такой? Ты не мой отец! Ты — чудовище!». Она ударила меня. Она била меня по лицу, кричала, что я не имею права называть себя Александром. Я не защищался, только стоял и смотрел на неё. Я видел её глаза — в них был страх. Она уже не знала, где настоящий отец, а где — нет... Позже она вовсе перестала приезжать.

Я не знаю, что чувствовал оригинал. Он никогда не говорил о семье. Он говорил о работе, он жил работой. Иногда я думаю, что он создал меня не потому что боялся смерти, а потому что боялся остановиться: его жизнь была в формулах, в расчётах, в открытиях.

Его жена и дочь были для него словно мебель. Он кормил их, одевал, давал деньги. Но он не любил их. Я знаю это, потому что он помнил это. И я теперь тоже помню. Я помню его чувства к жене. Они были пустые, холодные, будто он женился по обязанности. Я помню его чувства к дочери. Она была случайностью — он не хотел детей, но она родилась.

Когда я думаю об этом, мне становится страшно. Потому что это чувствую я. Это не мои чувства — его, но я ощущаю их так, словно они всегда принадлежали мне. Я смотрю на свою жену — но у меня нет жены. Я не могу жениться. Я не могу иметь детей. Я даже не знаю, могу ли я любить. В моей крови нет любви, есть только воспоминания о ней.

Иногда я просыпаюсь ночью и подолгу смотрю в потолок. Я думаю: «Кто я?».

Я — тот, кто живёт чужой жизнью. Я — инструмент, который продолжает работать, когда хозяин умер.

Я — его мечта.

Но я ли это?

Мы работали вместе шесть лет, пока он был жив. Мы строили расчёты, писали статьи, ездили на конференции. Мир менялся, страна менялась — но мы не останавливались.

В девяностом он заболел. Сердце. Врачи разводили руками. «Ничего нельзя сделать», — говорили они. Он умирал медленно. Месяц. Два. Я сидел рядом с ним каждый день. Он держал меня за руку и говорил:

— Ты должен продолжить. Ты — это я. Ты — лучше меня. У тебя есть то, чего у меня уже нет — время. Ты не состаришься. Ты не умрёшь. Ты сможешь всё.

Я слушал. Я кивал.

— Закончи работу, — прошептал он. — Доведи её до конца. Это наше общее дело.

Он умер в ноябре девяностого. Тихо, без боли. Просто закрыл глаза и перестал дышать. Я сидел рядом, держал его руку, пока она медленно остывала. Я не плакал — не мог. В моей крови не было слёз.

Я ушёл, оформил нужные документы. С тех пор я стал новым Александром Сергеевичем.

Завещание было составлено им за год до смерти. Он не сказал мне об этом, как и жене.

Всё — лаборатория, авторские права, деньги, квартира — переходило мне, его продолжению. Жена и дочь ходили по инстанциям, жаловались. Они говорили, что я — не человек. Что я — вещь. Что завещание не должно действовать, потому что я не имею права наследовать, ведь не являюсь юридическим лицом.

Но государство вынуждено было встать на мою сторону. Даже в суде я видел нежелание всех вокруг признавать меня человеком. Но они не могли поступить иначе — это было политическое решение. Я был первым подобным поднявшимся.

Мы выиграли. Суд признал, что я — не совсем человек, но я — наследник. Завещание было оформлено корректно, кровь была взята при жизни. Якорь — тоже.

Жена и дочь проиграли. Они кричали, что я украл их деньги. Что я — подделка. Что я не имею права. Я же молчал. Я не мог им ответить, потому что они были правы.

Я — подделка. Я — копия. Я — чужой разум.

Но я — тот, кто продолжает его дело. Наше дело.

Сейчас мне пятьдесят. Я живу в Москве. У меня есть лаборатория, гранты, сотрудники, с которыми мы сейчас работаем над теорией сверхпроводимости. Я близок к решению, которое не давалось оригиналу. Точнее, он дождался его, но уже во мне, я чувствую это. В моих руках есть что-то, чего не было у него. Или мне это просто кажется?

Иногда ко мне приходят студенты. Они знают, что я — поднявшийся человек. Они видят академика, заслуженного физика, умного и успешного. Они хотят учиться у меня. Они не знают, что я — это чужой ум, помещённый в чужое тело.

Но я делаю свою работу. Я дописываю формулы, которые не успел дописать он, открываю новое. Я думаю, что он был бы доволен. Да, я доволен своей работой.

Я женат... Странно, да? Поднявшийся, который не может иметь семьи, женился...

Мою жену зовут Лена. Она знает, кто я. Она знает, что я. Она знает, что я помню чужую жизнь. Она утешает меня:

— Ты – человек. Ты живёшь. Ты дышишь. Ты чувствуешь. Остальное не важно.

Я не знаю, права ли она. Но я пытаюсь верить. Детей у нас нет. Мы не можем. Моя кровь — молочная. Я не могу создать жизнь. Иногда я вижу детей на улице и думаю: «У меня никогда этого не будет». И я чувствую горечь. Но я знаю, чья это горечь. Моя... ведь у него была семья. Он хотел детей? Нет. Он считал их обузой. Я помню это. Но я хочу детей. Я хочу, чтобы после меня осталось что-то ещё, кроме формул.

Может быть, это моё. Может быть, я — не только он.

Я часто думаю о жене и дочери оригинала. О его жене. О его дочери. Они не простили меня. Они ненавидят меня. Они пишут письма, звонят, угрожают. Они хотят, чтобы я ушёл, чтобы отдал им всё. Чтобы я исчез. Я не могу им отдать, потому что это не моё — это его. И он хотел, чтобы это было у меня.

Но иногда я думаю: «Почему я? Почему не они? Он знал их всю жизнь. Они были его семьёй. А я — просто копия».

Я не знаю ответа. И никогда не узнаю. Может быть, он просто не хотел, чтобы его работа пропала. Может быть, он не любил их, и потому я — его выбор. Или, может быть, он сделал это, потому что хотел жить вечно. Но он — это он, а я — это я. Это не вечная жизнь. Это другое.

И я живу. Я продолжаю.

Я — его бессмертие. Его ошибка. Его успех.

Я пишу эти записи, потому что хочу, чтобы кто-то знал: мы, поднявшиеся, не просто куски плоти. Мы помним. Мы чувствуем. Мы страдаем. У нас нет нашего прошлого. У нас нет нашего детства. У нас есть только чужая память и наши собственные сомнения.

Мы — тени, которые отбрасывают мёртвые.

Но мы живы. Мы дышим. Мы хотим любить и быть любимыми.

Может быть, когда-нибудь нас признают людьми. Но я, вероятно, не доживу до этого. Я не старею внешне, но материя имеет предел прочности. Я изучал это — пытался выяснить, как долго мне осталось. Наверное, лет тридцать, может меньше, может больше. Когда придёт время, организм просто начнет сдавать.

Но я буду продолжать его работу. Нашу работу. Мою работу. Не потому, что это единственное, что я умею, а потому что это нравится мн

е. Да, я обрел его память и его знания. Я вижу мир, как видел его он. Но я научился видеть дальше, чем видел он. Может быть, это и есть та сила, о которой он думал перед тем, как решился поднять меня.

Он часто задавался вопросом, чего ему не хватает. Принятия себя. Но...

Я — это он. И я — не он.

Я — чужой разум.