Четвёртый

Глава 1

Белое, никогда не уходящее за горизонт, солнце сводило Ван Ваныча с ума.

После тихой, чинной и, надо признать, непоправимо провинциальной Москвы Рим казался одним из пресловутых кругов небезызвестного места. Ван Ваныча беспокоил вопрос, спят ли когда-нибудь в этом бесконечном городе, заключившем в объятия звезду.

Его часы упрямо твердили – полночь! По стандартному времени, тому самому, что задавалось здесь, в столице империи.

Но на улице бренчали мандолины, гремели выстрелы, стрекотали общественные дирижабли. Зеленолицые газетчики надрывались, предлагая господам самые свежие новости. Манерные зазывалы увеселительных заведений хихикали таинственно и многозначно, намекая на некие знания, что ему – гостю столицы – были недоступны. Пока. Для приобщения нужно было сунуть ассигнацию в клешневидную руку.

Ван Ваныч подумывал об этом. Даже не подумывал, за этим он прибыл. Казимир, его личный помощник, буквально выгнал его из дома, приказав развеяться. Но Ван Ваныч хоть и понимал – с наступившим охлаждением к жене и имению надо бороться, но подобные методы внушали сомнения. И если бы Казимир не прожил в его семье без малого триста лет, доставшись Ван Ванычу от одной из прапрабабушек, не стал бы даже слушать. А так, сам не зная почему, согласился.

Посему мялся на пропахшей рыбой и водорослями набережной первого канала. В ответ на его нерешительность она гудела сотнями голосов, мельтешила бесчисленностью разных видов людей и чадила множеством жаровен. Здесь готовилась прорва разноароматных блюд и закусок. На любой вкус. Неважно, какая звезда взрастила тебя. В Риме знали, как исполнить любое желание.

Семь каналов Рима обладают особым магнетизмом, притягивая занятых и праздных, тоскующих и счастливых, влюблённых и мизантропов. Им нравится шагать вдоль гранитных парапетов, вдыхать подсоленный воздух, наблюдать, как под упругой рябью воды кишат знаменитые на всю галактику кальмары, толстобрюхи и сороконоги, готовясь стать блюдом в модных и не очень ресторанах.

Подумав о ресторане, Ван Ваныч невольно сглотнул слюну. Не то чтобы он проголодался, но откушать любил. Гурманом не слыл, но какие его годы.

Где-то глубоко внутри Ван Ваныча на правах безбилетника проживала мечта. Оставить когда-нибудь подрастающим сыновьям семейное предприятие по выращиванию пшеницы, перебраться в город и открыть небольшой, но изысканный ресторан, для людей утончённого вкуса.

Только он сомневался, что благовернейшая его Дотя Паловна одобрит такое превращение. И, правду сказать, побаивался. Ибо супруга была нрава вершительного за всё и за всех, голоса временами пронзительно-изводительного, упорства воистину бульдожьего. Да и семейное благосостояние зиждилось на немалом её приданом, когда-то оно так обаяло Ван Ваныча, что он не смог устоять, несмотря на некоторую властность невесты.

Приданое-приданым, а увеличение семейного достояния много лет было заботою Ван Ваныча. Неусыпной и благодарной. Настолько благодарной, что женино имущество стало лишь малой частью сколоченного капитала. Но дорогая сердцу супружница об этом предпочитала не знать, чем немало Ван Ваныча огорчала.

Заметив, выбравшегося из вод канала, гада, похожего на очень зубастого угря, что с немалым упорством пытался прокусить его начищенный сапог, Ван Ваныч решительно спихнул тростью прожорливого уродца в канал и зашагал в сторону приглянувшегося ему заведения.

Но тут же остолбенел. Увидел. Её.

С маузером в тонких руках. В окружении лестных слов и восхищённых возгласов. В магии обращённых только к ней взглядов. Без единого промаха она снимала ползущих на берег тварей с парапета и отправляла обратно, в воду, где их поджидали тысячи голодных пастей.

Дыхание её вырывалось облачком пара, согревая зябнущие на морозе пальцы, рисуя Ван Ванычу иероглифы наподобие синдаринских. И говорили они об одном – о появлении новой мечты. Она обещала превратить сошедший с ума от бессонницы мир в самый распрекрасный на свете.

Ван Ваныч не знал, какая сила толкнула его в сторону сияющего озорной отвагой лица, но был ей безумно благодарен. А также, как ни странно, разлюбезной своей Доте Паловне. Ведь это она наказала непременно отыскать для неё в столице перчатки из кожи морского гада, в которых ручки её не знали бы холода даже в лютый мороз.

Перчатки Ван Ваныч приобрёл первейшим образом. Стоили они столько, что он удивлённо крякнул, услышав. Но приобрёл для супруги две пары. Одну, как она просила, чёрную, а другую тоже чёрную, но с красивейшим серебристым отливом. Решил побаловать.

И вот эти самые перчатки он протягивал незнакомке, под недовольное фырканье и язвительные замечания незадачливых кавалеров.

На секунду она прищурила глаз, будто раздумывая, сразу его пристрелить или обождать немного. Поправила пушистый смоляной локон и протянула свободную ладонь, позволяя надеть.

Руки Ван Ваныча внезапно стали неловкими. Но он справился и, поражаясь собственной смелости, посмел предложить тепло ресторана, чашку чая и свою компанию.

Когда она согласилась, выжженное белым светилом небо сделалось приятнейшим из небес, безобразные скелеты деревьев восхитительными, а твари из канала – милягами.

– Сона, – представилась она и убрала маузер в кобуру. Взяла его под руку, и они зашагали так слаженно, будто делали это не одну сотню раз. Когда на булыжники перед ними выскочил очередной агрессор, вооружённый набором внушительных клешней, Ван Ваныч в мгновение ока поднял трость – в неё встроен был пистоль, стреляющий дротиками со снотворным, – и, немного рисуясь, освободил дорогу, ловко спихнув гада обратно в канал.

Когда она удивилась, смущаясь пояснил, что местным порядкам не обучен, а просто так ухлопать глупую тварюшку не может. Затем и приобрёл трость – подходящую для защиты, но не причиняющую глупым тварям особого вреда. Однако добавил – при необходимости концентрацию можно увеличить, и тогда снотворное станет быстродействующим ядом.

Спутница одарила его глубоко-задумчивым взглядом и спросила откуда он такой миролюбивый прибыл.

Ван Ваныч взялся пояснять. А она задавала всё новые вопросы и слушала, слушала, слушала. Внимательней, чем правительственный агент, выискивающий пропаганду. Когда пришли в ресторан, пытался остановиться, но не позволила. Едва сделали заказ, подивившись, что любят одинаковый чай и сладости, снова незаметно перевела разговор на него.

Просидели долго.

На улице оказались в час, когда Ван Ваныч обычно поднимался. Через сектор проходила тень одной из внутренних планет. Было темно. Но у Соны имелся при себе карманный фонарь.

На опустевшей набережной в мертвенно-фиолетовой иллюминации суетились пучеглазые уборщики. В этот час из бездонной тьмы каналов поднимались самые крупные твари, которые шли на изготовление знаменитых консервов. Гремели выстрелы бронированных крейсеров, визжали гарпунные цепи, лязгали серпы гильотин. И над всем этим стоял запах порохового дыма и чернил.

Ван Ваныч перевёл трость на полную мощность и поспешил увести Сону подальше. К его сожалению, идти было недалеко – две коротких улочки, арка, и они оказались возле краснокирпичного особняка с двумя зубчатыми башенками по краям.

Уходить не хотелось и отпускать погрустневшую Сону – тоже. Всю дорогу пытался придумать повод для следующей встречи. Ничего оригинального в голову не пришло. Поэтому решил просить о свидании у птеродрома, вместе понаблюдать за гонками. Набрал воздуха в лёгкие, чтобы предложить, но не получилось.

С неожиданной силой Сона втянула его в темноту парадного и прижалась губами к губам. Прежде, чем Ван Ваныч успел задуматься, нечто тяжёлое резко опустилось ему на голову, пробудив гул подобный колокольному. Потом ещё раз. После чего ему явилась великая тишина.

Очнулся от холода и шороха метлы по мостовой. Бородатый детина в желтовато-белом кожухе и косом треухе, насвистывая известный вальс, наводил порядок на улице.

После короткого недоумения Ван Ваныч осознал, что лежит на том самом крыльце, возле которого прощался с Соной. С трудом поднялся, нисколько не удивив дворника, что всё так же методично сгонял в кучу пыль и мусор. С некоторой растерянностью обнаружил, что лишился кошелька, запонок и брегета, и уныло поплёлся в сторону гостиницы.

По пути заглянул в присутствие, был любезнейшим образом принят и после краткого ожидания допущен к полицмейстеру. Переговорив с полицейским начальником, воодушевился и заспешил.

Вызвал в номер доктора, тот тщательнейшим образом его осмотрел. Доктор прописал ему плотный завтрак и скипидарную ванну, а в дальнейшем больше времени уделять ежедневному моциону и потреблять как можно меньше жирной пищи. Указания эскулапа выполнил, затем пригласил банковского служащего и долго толковал с ним за чаем в гостиничной ресторации.

Клерк ушёл, а Ван Ваныч остался в глубокой задумчивости за тем же столом, составлять прожекты и портить кривыми почеркушками дорогую веленевую бумагу. Оживился, только увидев присланного полицмейстером ищейку.

Вскочил. Но после пары слов от посыльного медленно осел на стул, словно те слова отняли сил больше, чем два удара по голове. Доклад, однако, выслушал внимательно. Хоть и сидел набычившись, неуважительно глядя в стол, а не на собеседника. Несколько минут думал, медленно потирая виски. Приняв решение, снова вскочил. Разом не только оживившись, но и просветлев ликом. Поспешил одеться и окунулся в уличную суматоху в сопровождении ищейки.

На секунду задержался возле того места, где Сона так ловко отстреливалась от гадов. Одним взглядом охватил всего лишь несколько часов назад тревожившую его столичную суету, вспомнил себя накануне – по стандартному времени солнце должно было карабкаться к полудню, но только не здесь, не в этом городе, где оно светило всегда – и сам себе нынешнему удивился. Дёрнул плечами и зашагал куда указывал ищейка.

Это была жалкая комнатёнка, щурящая узкие окна на слишком близкий бок соседнего дома. Вдоль облезлых стен расставлены лежаки, криво-косо прикрытые истёртыми циновками. Серый давно немытый пол. Потолок настолько низкий, что даже Ван Ванычу, не претендующему на богатырские стати, пришлось склонить голову.

Здесь жил дым.

Как в церкви. И совсем не так.

Верный храмовый страж, напившись из кадила ароматов ладана и мирра, напоминал ищущим – пришла пора отрешиться от суеты, подумать, очиститься. Здесь же дым юлил базарной торговкой, пытающейся продать залежалый товар, и сладость его чётко отдавала гниением.

На нечистых циновках лежали люди, нежно баюкая длинные деревянные палки, похожие на флейты, время от времени подносили их к губам, но вместо звука те изрыгали дым.

Ван Ваныч некстати подумал, что палка отбирает голоса и обращает нерождённые звуки в газовую субстанцию. Отметил – вместе со звуком уходила и воля, оставляя расслабленные тела, невыразительные снулые лица, неподвижные взгляды мёртвой рыбы.

Сона тоже лежала, в непотребно задранном пеньюаре, а какой-то хмырь деловито мял её обнажённую грудь. Увидев полицейского, хмырь тут же слился с дымом и исчез. На его исчезновение Сона среагировала точно так же, как на предыдущие действия. Никак. Продолжила тянуть воздух сквозь трубку. И улыбаться. Стене. Закопченной, со следами отвалившейся штукатурки.

От улыбки, такой, словно она видит кого-то бесконечно дорогого, у Ван Ваныча защипало глаза и зажгло в груди.

Чтобы занять себя, бросился к окну, дёрнул несколько раз раму. Та отчаянно скрипнула, возмущаясь насилием. Но с места не двинулась, навеки сцепившись со стеной, дабы не выпустить наружу ни капли безобразия.

Ван Ваныч решил отобрать палку. Но нежданно-негаданно ленивое безразличие Соны сменилось тигриной яростью. В этой битве не было ни недавней холодной отстранённости, ни спокойствия уверенного человека, который бьёт, куда нужно, без промаха, было лишь беспощадное желание – не отдать. Она исполосовала ему руки в кровь, разодрала щёку, чувствительно прошлась маленькими кулаками по телу, прежде чем ему удалось прижать её к циновке и вырвать яд из рук.

Трубка полетела в дым. Послышался треск. На что Сона отозвалась совершенно нечеловеческим рыком. Вывернулась, оставив скользкий шёлк в руках Ван Ваныча, и бросилась туда, куда грохнулась трубка.

Ван Ваныч, прежде чем сообразил, что творит, схватил собственную трость и нажал кнопку спуска. А потом ещё, и ещё, и ещё.

Шестнадцать крошечных дротиков, предназначенных пробивать панцири, расцвели на коже Соны крошечными алыми каплями и заставили её обернуться.

Это снова была она. Та самая.

Девушка с маузером. Что сумела совершенно околдовать его даже не красотой, а бесшабашной смелостью, глубоким переливчатым сопрано и ни с чем не сравнимым ощущением свободы, которое вдруг появилось, стоило ему оказаться рядом с нею.

Она странно на него посмотрела. Удивление на лице её сменилось облегчением, после радостью, но с примесью жалости, обращённой к нему.

Затем она совершенно безобразно рухнула и обмочилась, вызвав у Ван Ваныча приступ неконтролируемой паники. Перевернув лежанку, он рванул куда глаза глядят…

Разум вернулся в номере. Не очень охотно. Сразу заставил сморщиться от рези в глазах и боли в голове.

У комода хлопотал давешний доктор. На голове Ван Ваныча лежал пузырь со льдом, привязанные к кровати, руки украшали раздутые до безобразия пиявки, ноги согревали грелки.

Возле постели, вместо сиделки, устроился Казимир, его, Ван Ваныча, домашний штайман, с номером «Ведомостей» в металлических руках.

Ван Ваныч удивился. Когда он уезжал, верный железный товарищ остался с Дотей Паловной, помогать управляться с поместьем.

Тут Ван Ваныч вспомнил, что было до того, как он оказался в постели. В груди вскипела боль, вцепилась в истерзанные нервы и рванула на себя. Пыталась выдавить из Ван Ваныча то ли стон, то ли крик. Но он сдержался, не позволил подчинить себя. Сжал челюсти и затаил дыхание. Не помогло. Внутри немилосердно пекло. Но мысли прояснились.

«Сколько же времени прошло?» – мелькнуло в голове.

Его оживление не осталось незамеченным.

– Доктор! – позвал Казимир, откладывая газету.

Доктор тотчас оставил склянки и подскочил к кровати.

– Ван Ваныч! Голубчик! Ну и испугали же вы нас! Такие потрясения из-за пустяков. Так и до нервной горячки недалеко! – запричитал он.

Ван Ваныч хотел приветствовать эскулапа, но задохнулся от возмущения.

– Я человека убил. А вы говорите, пустяки! – наконец выдавил он, глотая протянутый лекарем мятный бальзам.

Доктор сокрушённо покачал плешивой головой.

– Да, нехорошо получилось. Ох уж эти новомодные штуки. Выдумали тоже! Самим решать, когда умирать. На всё воля Божия! – Доктор истово перекрестился. – Лучше бы всех этих нервенных барышень и ленивых бездельников в колонии отправляли. Послужить отечеству. Так из-за их прихотей благородные люди страдают. Куда только Комитет благочиния смотрит?!

– О чём вы? – не понял доктора Ван Ваныч. – При чём тут комитет, если я один всё устроил? Меня надо под суд, а не комитет ваш.

Доктор обернулся к Казимиру и застыл с ложкой в руке. Тот, даром что железный цилиндр на колёсах, тоже выглядел удивлённым.

– Какой суд, хозяин? Мы документы чин-чином справили. Не будет никаких судов!

– Какие документы? Почему не будет?! – изумился Ван Ваныч. – Ты о чём?

Тут штайман сделался уже не удивлённым, а весьма сконфуженным.

– Ван Ваныч, помните, контракт подписали? Со службой семейного вспомоществования. Я тогда просил вас довериться и подписать его без изучения. Так вот – они обещали показать мир за пределами домашнего очага с гарантией безопасности. И сделать так, что вы и не догадаетесь, что всё было по договорённости.

Штайман нервно покрутил кистями вверх-вниз. Так он делал всегда, когда не был уверен в суждениях. Доктор, не теряя времени, ловко развязал Ван Ванычу руки, убрал отвалившихся пиявок, ловко обработал ранки цинковой болтушкой и перевязал.

– У них там много всяких вариантов, в том числе и на длительное время. Я подумал, нужно встряхнуть вас как следует. Не просто дамы полусвета, а одна такая, которая нервы так пощекочет, что вы потом про скуку и думать забудете. Вот они мне и предложили эту дамочку. Уставшую от жизни. Обещали сделать всё в лучшем виде.

– С жиру беситься изволят, барышни эти. Всё-то у них есть. Так им ещё смерть досрочно подавай! – бойко ввернул доктор, приставляя к груди Ван Ваныча фонендоскоп.

– Я сначала усомнился немного. Но подумал – так будет лучше. Никаких потом проблем. Не ожидал я, что всё так быстро закончится. У нас контракт на половину стандартного года! – Казимир крутнул головой вокруг оси – это означало высшую степень огорчения. – И вперёд оплачено!

Тут он оставил пост, быстро укатил в угол и привёз Ван Ванычу пачку бумаг.

– Смотрите! Контора солидная. Патент на выдачу разрешений на смерть имеется. И девица подписала всё, как положено. Она за тем и обратилась. Не для заработка, а реализовать право на досрочную мортизацию. Остальное…

Тут Казимир издал кашляющий звук. Доктор прекратил ощупывать и осматривать Ван Ваныча и уселся за стол, чтобы сделать записи.

– Она сама выбрала роль фем фаталь со всеми вытекающими. Другие способы ей не подошли. До вас у неё ещё кто-то был, но не довёл ситуацию до финала. Девица даже возмущалась и обещала иск вчинить. Но тут ей повезло! Но вот вам…

Казимир взволновался и принялся раскатывать туда-сюда вдоль кровати.

– Всё так быстро и неожиданно! Я направил к ним посыльного разведать, что дальше. Они извинились за неудобства. За этот пренеприятный эпизод с нас ничего не удержат. На примете они имеют ещё одну мадаму, с таким же спектром услуг…

Ван Ваныч вздрогнул и резко сел на кровати.

– Ты с ума сошёл! – закричал он. – Не надо! Хватит уже!.. – тут Ван Ваныч едва сдержал бранное слово, что вертелось на языке. Вырвал у Казимира бумаги и в небывалой для него ярости швырнул на пол.

– Но ведь ничего не было!.. – пролепетал Казимир, откатываясь от рассерженного хозяина подальше. – Оплачено же!

Тут запал Ван Ваныча иссяк. Накатила дурнота.

– Ничего и не надо было! Чушка ты железная! Надо же было выдумать такое!

– Ван Ваныч, голубчик, не надо волноваться! – подскочил доктор. – Конечно, не надо. Вы человек семейный, положительный, зачем вам такие связи. Вам нужно домой, к жене, отдохнуть, успокоиться. Вот выпейте! – протянул ему стакан с водой, куда предварительно накапал лауданума.

Ван Ваныч подчинился. Выпил лекарство, позволил себя уложить и закутать.

– Да, мне нужно домой! – согласился он. Полежал с минуту в задумчивости. – Только нужно о Соне позаботиться.

С этими словами он отвернулся к стене и закрыл глаза, чтобы снова увидеть перед собой простывшую набережную и девушку с маузером в озябших руках.