Часть чуда [Trench Crusade]

Глава 1

Грязное месиво из глины и чужой запекшейся крови забилось Даниэлю под ногти, залезло в уши и хрустело на зубах. Слюны не было уже часа четыре — горло саднило, словно по нему провели наждаком.

Даниэль лежал, уткнувшись лицом в живот капрала Миллера. Миллер был мертв с самого утра: взрыв миномета оторвал ему ноги ниже колен, и капрал сошел с ума от боли прямо на руках у Даниэля, пока не захлебнулся собственной рвотой. Теперь он остыл, превратившись в неплохой бруствер.

«Не дыши. Замри. Просто притворись куском мяса», — повторял себе Даниэль, судорожно сжимая свой «Ли-Энфилд». Магазин винтовки был пуст — последний патрон намертво заклинило в патроннике еще во время отступления, — а штык согнулся буквой «Г», когда он пытался отбиться в первой траншее. Ему было девятнадцать, и всё, чего он хотел — это убраться как можно дальше из этого адского месива.

Земля под животом вздрогнула. Потом еще раз.

Тяжелый, ритмичный грохот железа о железо. В воздух поднялась вонь, от которой сводило челюсти — смесь дизеля, тухлого сала и жженой серы.

Еретическая бронемашина.

Даниэль сквозь щель в мокром обшлаге шинели увидел её. Это был не обычный танк, а черный, несуразный клёпаный короб, обтянутый высушенной человеческой кожей — еретики вешали её на броню, чтобы святая вода не разъедала металл. Из выхлопных труб прямо в небо плевало черной копотью. Танк полз медленно, наматывая на гусеницы разорванные тела и колючую проволоку. За ним, прижимаясь к корме, шли пехотинцы Врага — в тяжелых респираторах, с зазубренными тесаками.

«Всё, конец. Сейчас переедет», — Даниэль зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули багровые круги. Он не молился. Молитвы кончились вчера, когда ротный священник сгорел в доте за три секунды, орущий и беспомощный.

И тут воздух рассекла молния. Не с неба — из воронки метрах в тридцати.

ХРЯСЬ!

Звук был такой, будто в упор ахнула гаубица. Уши Даниэля мгновенно заложило ватой, а из носа брызнула горячая юшка.

Противотанковое ружье — трехметровая бандура, переделанная под калибр Слоновой Болезни — рявкнуло так, что из воронки поднялся столб жидкой грязи. Пуля размером с руку ударила танку прямо в боковой лист, где краснели нарисованные кровью богохульные знаки.

Броню прошило насквозь. Черная кожа на борту танка лопнула, вспыхнув ослепительным салатным пламенем. Танк поперхнулся, дернулся, и из его смотровых щелей брызнули струи горящего масла.

— СЛАВА ГОСПОДУ! — взревел кто-то так ошеломительно грязно и хрипло, что у Даниэля волосы на затылке встали дыбом.

Из затопленных воронок, из-под обломков деревянных крестов, из самой грязи выскочили они.

Пилигримы.

Они не выглядели как солдаты. Они выглядели как кошмар умалишенного. В лохмотьях поверх брони, обмотанных мешковиной и обгоревшими молитвенными свитками, с лицами, измазанными сажей. Они не бежали в атаку — они бросались на еретиков как голодные псы.

Впереди всех рвался Коммуникант.

Даниэль никогда не видел их так близко. Это была гора святой, изувеченной плоти. Три метра в высоту, мышцы размером с пивные бочки, зашитые грубыми нитками, и стальной намордник на морде, из-под которого валила пена. В руках гигант сжимал то самое противотанковое ружье, к стволу которого был намертво приварен исполинский тесак.

Но ужаснее всего было то, что сидело у него на спине.

На загривке Коммуниканта, в деревянном каркасе, обтянутом колючей проволокой, гнездился маленький человечек. Он вцепился в длинные, спутанные волосы гиганта как в вожжи и безудержно хохотал. Кожа на его лице напоминала засохшую лимонную корку — вся в оспинах и глубоких шрамах. Один глаз был совершенно белым, а второй — косой, выпученный — метался из стороны в сторону, источая дикий, неопалимый восторг.

— РУБИ ИХ! КРОШИ ГНИЛЬ! — визжал оспенный пророк, долбя костылем по стальной каске Коммуниканта.

Гигант взревел — звук походил на гудок паровоза — и влетел в строй еретиков, раздавив первого же пехотинца схода, чудовищным ударом кованого сапога. Взрыв костей и мяса! Вражеского солдата отбросило метров на десять, его грудная клетка сложилась вовнутрь, как картонная коробка.

Пилигримы налетели следом. Один из них, безрукий калека, к культе которого был привязан штык, прыгнул еретику на спину и начал зубами рвать ему шею. Другой, весь покрытый язвами, орал псалмы и стрелял с двух рук из кустарных самопалов.

Это была не война. Это была бойня. Быстрая, беспощадная и абсолютно безумная. За полминуты с патрулем было кончено.

Даниэль лежал, боясь шевельнуться. Сердце колотилось в самом горле, мешая дыханию. Он вжался в тело своего мертвого командира так сильно, что под пальцами хрустнули сломанные ребра Миллера.

Вдруг над ним нависла огромная, сгорбленная тень.

Коммуникант остановился прямо над трупом капрала. От гиганта разило святым елеем, паленой шерстью и свежей кровью. Оспенный пророк сверху наклонился, и его косой глаз уставился прямо в лицо Даниэля.

— Смотри-ка, — просипел пророк, и из его рта брызнула слюна. — Червь в грязи. Живой червь.

Даниэль не выдержал. Нервы лопнули. Он задергал ногами, пытаясь отползти, но лишь забился глубже в жижу, выставляя перед собой бесполезную винтовку с погнутым штыком.

— Не надо... не стреляйте! Я из Четвертого пехотного! Четвертый королевский! — забормотал он, захлебываясь слезами и жидкой грязью. — Воды... У вас есть хоть капля воды?..

Пророк на спине гиганта медленно прищурил свой единственный зрячий глаз и неожиданно тихо, почти по-отцовски, хохотнул. Затем обернулся к пилигримам и рявкнул:

— Воды мальцу! Дайте ему испить!

К Даниэлю подошел пилигрим — беззубый старик с выжженным на лбу крестом. Не говоря ни слова, он отцепил от пояса помятую латунную флягу и ткнул её парню в грудь.

Даниэль вцепился во флягу судорожно, обеими руками, едва не роняя. Вода была тухлой, отдавала ржавчиной и святым елеем, но парень пил её огромными, жадными глотками, пока она не потекла по подбородку, смывая грязь.

Вокруг кипела работа. Пилигримы без суеты добивали оглушенных еретиков. Безрукий калека методично всаживал привязанный к культе штык в глазницы врагов, а другой фанатик ломом сбивал с брони подбитого танка богохульные символы, бормоча то ли молитвы, то ли проклятия. Выше всех возвышался Коммуникант — он стоял неподвижно, как гранитная скала, и только его сопящее через стальной намордник дыхание поднимало клубы пара.

— Ну так что, солдат? — просипел с его спины оспенный пророк. — Как тебя занесло в этот могильник?

Даниэль оторвался от фляги, тяжело дыша и вытирая губы грязным рукавом.

— Наше отделение... нас накрыли артиллерией двое суток назад, — заговорил парень, и его голос все еще дрожал. — Потом пришла пехота Врага. С огнеметами и цепями. Я упал в воронку, меня завалило землей и трупами. Я лежал там... двое суток лежал. Без воды. Слышал, как они дорезали раненых. Я просто пытался пробраться назад, к нашей третьей линии. Нам сказали, там тылы Новой Антиохии... Я хочу домой. Я больше не могу, понимаете? Я отслужил свое. Я не хочу больше видеть эту войну!

Пророк на спине Коммуниканта замер. На секунду в воздухе повисла тишина, а потом пророк запрокинул голову и зашелся в хохоте. Это был сухой, сиплый звук, похожий на треск сухих веток, но он каким-то образом проникал в самую душу, заставляя внутренности сжиматься.

— Домой! Он хочет домой! — прогоготал пророк, обращаясь к своим фанатикам. Те даже не повернули голов, продолжая обыскивать трупы. Пророк снова перевел свой единственный зрячий, выпученный глаз на Даниэля и резко перестал смеяться. Его лицо стало суровым, как надгробие. — Назад пути нет, парень. Там, за твоей спиной — только гниль, трусость и жирные штабные крысы, которые продадут тебя Дьяволу за сахар. Ты бежишь от войны, но от Бога не убежишь. А перед нами — Слава.

Пророк наклонился ниже, перевесившись через колючую проволоку своего паланкина.

— Мы идем в Священный Поход. Господь открыл мне путь. Идем с нами.

Даниэль упрямо мотнул головой, сжимая в руках пустую флягу.

— Нет. Вы сумасшедшие. Я не пойду дальше на восток, там сплошной ад. Я иду к своим.

Пророк не стал спорить. Он просто равнодушно пожал узкими, костлявыми плечами и дернул Коммуниканта за длинные спутанные волосы, разворачивая гиганта.

— Как знаешь, малец, — бросил он через плечо. — Только один ты в этой пустыне не проживешь и часа. Карты у тебя нет, патронов нет. За той воронкой бродит патруль Еретиков-Охотников. Твоя нежная юная шкура будет отлично смотреться на капоте их бронемашины. А с нами у тебя хотя бы есть шанс умереть за что-то стоящее.

Коммуникант сделал тяжелый шаг вперед. За ним, молча и не оглядываясь, потянулись остальные пилигримы.

Даниэль остался один посреди дымящихся трупов. Он посмотрел назад — туда, где за клубами ядовитого тумана якобы находились тылы. Оттуда доносился только далекий глухой гул артиллерии да вопли терзаемых кого-то в развалинах. Потом парень посмотрел на свою винтовку с погнутым штыком.

Пророк был прав. Без патронов, обессиленный, он не пройдет и полукилометра. Сталкеры еретиков найдут его по запаху страха.

— Черт... Черт бы вас всех драл! — сквозь слезы выругался Даниэль.

Он споткнулся, чуть не упал, но поднялся и заковылял следом за трехметровой тушей Коммуниканта.

— Эй! — крикнул он в спину пророку. — Я иду с вами! Но только до тех пор, пока мы не встретим регулярные части Новой Антиохии или Папскую гвардию!

Оспенный пророк на спине гиганта даже не обернулся. Он лишь тихо, ядовито усмехнулся себе под нос и крикнул в сердитое небо:

— Слышал, Господи?! Он с нами! Пока не встретит солдат!

Пилигримы подхватили его смех глухим, безумным бормотанием, и отряд двинулся дальше — в самую глубь Ничейной Земли, туда, откуда не возвращался никто.

Марш пилигримов не походил на передвижение нормального армейского подразделения. У них не было авангарда, не было разведки, они не высылали боковые дозоры. Они просто шли вперед единой монолитной толпой, ведомые фанатичной верой и косым глазом своего пророка.

Даниэль плелся в самом хвосте, отчаянно пытаясь не отстать. Каждый шаг давался с огромным трудом — жирная левантийская грязь налипала на подошвы тяжелыми блинами, превращая сапоги в пудовые гири. Вокруг простиралась Ничейная Земля: скелеты сгоревших танков, похожие на выпотрошенные туши морских чудовищ, воронки с химически-зеленой стоячей водой и ржавые мотки колючей проволоки, выглядывающие из земли.

Но сильнее всего Даниэля пугали сами пилигримы. Их быт и устои казались парню абсолютным, безупречным сумасшествием.

Справа от Даниэля шагал фанатик с обнаженным торсом. Невзирая на пронизывающий до костей ветер, на нем были только истрепанные штаны и кожаный фартук. При каждом шаге он ритмично взмахивал плетью, в хвосты которой были вплетены ржавые гвозди и рыболовные крючки. Хлоп! — гвозди въедались в его спину, оставляя кровавые струи. Хлоп! — мужчина даже не морщился. Его спина уже давно превратилась в сплошной бугристый шрам, из которого сочилась сукровица, смешиваясь с грязью. Он называл это «омовением от греха перед лицом Меча».

Чуть впереди брел старик с деревянной шкатулкой, привязанной к груди. В шкатулке под стеклом лежала высохшая, почерневшая человеческая кисть — реликвия какого-то безымянного мученика. На ходу старик доставал из подсумка винтовочные патроны, с тихим шепотом прикладывал их к высохшим пальцам трупа, а затем смазывал пули смесью свиного жира, сажи и святой воды.

— Один патрон для плоти врага, один — для его проклятой души, — непрерывно бубнил старик, покачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе.

Даже ели они на ходу. Никаких длительных остановок, никаких костров. Пилигримы доставали из сумок галеты, черствые и твердые, как галька, размачивали их в той же вонючей воде из воронок и сухими, потрескавшимися губами шептали благодарственные молитвы, словно вкушали королевский пир.

А в центре этого безумного шествия возвышался Коммуникант.

На ходу он время от времени издавал глухой, вибрирующий гул из-под своего стального намордника — так гигант молился. Раз в несколько часов пророк на его спине доставал из сумы большую просфору — Освященную Плоть — и через специальный клапан в наморднике пропихивал её в пасть чудовища. Коммуникант заглатывал её целиком, даже не жуя, и рокот в его груди становился еще громче, отзываясь вибрацией в сухой земле.

К вечеру небо окончательно потемнело, став цвета запекшейся крови. Отряд наконец остановился на короткий привал возле развалин бетонированного бункера. Ноги Даниэля гудели от невыносимой боли, пальцы в намокших сапогах давно стерлись в кровь. Едва переводя дух, парень тяжело опустился на заваленную мусором и гильзами землю прямо рядом с застывшим Коммуникантом и его наездником.

Коммуникант замер, подобно бронзовому истукану, едва заметно тяжело дыша.

— Эй, пророк! — спросил Даниэль, вытирая со лба липкий пот. — Куда мы идем?! Ты так и не сказал! Мы уже миновали поворот на форт Святого Илария! Там должны быть наши! Там тылы!

Оспенный пророк наклонил голову с высоты своего паланкина и почесал свое уродливое ухо — сухо, быстро, словно собака, спасающаяся от блох. Его косой глаз уставился на Даниэля с полным, ледяным равнодушием.

— Святой Иларий пал три дня назад, малец, — прокаркал пророк, перекрывая свист ночного ветра. — Там теперь только пепел да черви. Мы идем туда, где выковывается Судьба. К Черным Скалам.

— К Черным Скалам?! — Даниэль чуть не поперхнулся пылью, всплеснув руками. — Там же старая крепость крестоносцев! Это глухая территория Еретиков! Что нам там делать?! Вы же ведете нас прямо в капкан!

— Я видел её во сне, — пророк закрыл свой единственный зрячий глаз, и его лицо перекосила судорога дикого восторга. — Мне явился Ангел Господень. Не тварь с крылышками и арфой, а пламенеющий столб из меди и стальных мечей! Он показал мне Цитадель. И в самом сердце этой цитадели сражался Паладин Великого Креста.

Пророк подался вперед, с сухим треском вцепившись пальцами в колючую проволоку своего сиденья.

— Один! Против целого легиона Бездны! Его доспехи горели, его меч ломался о шкуры демонов! И Ангел сказал мне: «Иди, Иона! Собери верных! Станьте щитом для Моего рыцаря, ибо если падет Паладин — падет весь Левант!»

Даниэль с ужасом и отвращением смотрел на пророка.

— Вы... вы идете спасать одного человека в самый центр вражеского укрепрайона?! — не верил своим ушам парень. — Из-за сна?! Из-за галлюцинации?! Вы же все там сдохнете! Нас тут от силы три десятка! Вас просто сотрут в порошок!

— Умереть за Паладина — это не смерть, парень. Это прямая дорога в Рай без чистилища, — спокойно ответил пророк Иона. Он потерял к Даниэлю всякий интерес и замолчал, уставившись куда-то в непроглядную ночную тьму.

«Они сумасшедшие. Абсолютные, конченые психопаты», — думал Даниэль, сползая по бетонированной стене бункера и поджимая к груди дрожащие колени.

В его голове созрел единственный разумный план: завтра, как только настанет утро и отряд снова двинется в путь, он найдет момент и сбежит. При первом же повороте траншеи, при первой же возможности, он просто отстанет и скроется. Попробует пробраться к югу самостоятельно. Лучше рискнуть и сдохнуть в воронке одному, чем идти с этими святыми смертниками прямо на убой к демонам.

На следующее утро отряд снова двинулся в путь. Воздух был сырым и морозным. Даниэль специально держался в самом хвосте, нервно озираясь по сторонам. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он выжидал удобный момент, когда колонна огибала очередную гору обвалившейся земли, чтобы тихо нырнуть в ответвление старого траншейного хода.

Но выскочить он не успел.

Со стороны вражеских позиций внезапно налетел тугой, тяжелый шквал ветра, протяжно завывший в развалинах. Вместе с ним по земле пополз густой, ядовито-желтый туман, стремительно застилая всё вокруг и воняя миндалем, хлором и гарью.

— Газы! — крикнул кто-то впереди.

Даниэль судорожно сорвал с пояса противогаз и натянул его на голову, больно зацепив резиной уши. Стекла мгновенно запотели, видимость упала практически до нуля.

В таком непроглядном хим-тумане сделать шаг в сторону означало верную смерть: можно было рухнуть на дно затопленной кислотой воронки, наступить на шпренгмину или оторваться от отряда и задохнуться, когда фильтр забьется дрянью. Побег сорвался самым драным образом. Парню пришлось вслепую прижаться к идущему впереди пилигриму, судорожно держась за края его рваной шинели, чтобы не потеряться в желтом мареве.

Они шли сквозь ядовитый туман больше часа. Земля под ногами изменилась — вместо грязного левантийского месива началась твердая, выжженная, черная базальтовая порода. Подъем становился все круче.

И вдруг ветром туман начало разрывать.

Даниэль тяжело и часто дышал сквозь фильтр респиратора, судорожно протирая запотевшие стекла пальцами. Когда желтая дымка наконец рассеялась, у парня подкосились колени, и он едва не рухнул на сухие камни.

Прямо перед ними возвышались Черные Скалы. А на них — исполинская, полуразрушенная цитадель древних крестоносцев.

Ее черные зубчатые стены жуткой монолитной тенью перерезали небо. Из пробитых циклопических ворот валил густой черный дым. Вся территория вокруг цитадели была изуродована глубокими траншеями, шипами и полыхающими кострами. Из ворот цитадели, подобно муравьям из разоренного муравейника, валили сотни, тысячи черных фигур.

Даниэль замер, глядя на это циклопическое безумие. Они пришли. Прямо в Врата Ада.

Сквозь запотевшие стекла он видел, как шагали штурмовики-еретики в стальных масках, рогатые Еретические Бронеходы, изрыгавшие жидкий адский огонь, ползли в их сторону, а между ними — они. Демоны Бездны. Твари с кожей цвета сырого мяса, с множеством суставчатых конечностей, несущие на пиках обрубки человеческих тел. Их вопли и богохульные псалмы перекрывали гул ветра, сливаясь в единую, сводящую с ума какофонию.

Пилигримов было тридцать человек. Тридцать оборванцев против десятитысячного войска Ада.

«Это всё, — подумал Даниэль, и его пальцы бессильно разжались, выронив винтовку в сухую пыль. — Мы пришли на собственное казнение. Пророк — безумец. Все они — безумцы. Мы просто мясо».

Парень опустился на колени. Страх больше не жег — он заморозил его изнутри, не давая больше пошевелиться. Даниэль зажмурился, ожидая, что через несколько минут их сметут, растопчут, намотают на гусеницы и сожрут.

И тут над Цитаделью вспыхнул Свет. Из туч копоти и серы прямо в центр внутреннего двора крепости ударил столб слепящего, чистого, белого огня.

Даниэль вскрикнул, закрывая лицо руками, но Свет пробивался даже сквозь сжатые веки. По ушам ударил громовой хруст, будто сломалась сама ось мира.

Среди моря демонов и еретиков, прямо в эпицентре этого золотого пламени, сражался Он.

Паладин Великого Креста.

Воин высотой в три метра, закованный в монолитные доспехи из освященного серебра и титана, горел неземным огнем. На его нагруднике алел исполинский геральдический крест, омытый черной демонической кровью. В руках святой рыцарь сжимал двухручный реликварный меч — каждый взмах этого гигантского лезвия выкашивал десятки демонов, оставляя в воздухе шлейф из чистого пламени.

Он сражался один. Вокруг него уже лежали горы дымящихся туш, но еретики пёрли со всех сторон. Доспехи исполина были расколоты в трех местах, из пробоин струился золотистый пар, его плащ сгорел, а гигантский меч покрылся зазубринами. Он опустился на одно колено под тяжестью сотен налипших на него тварей, но продолжал рубить, не останавливаясь ни на секунду.

Видение пророка было правдой. Паладин действительно умирал здесь. Один. За нас всех.

— ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО ОН ОДИН! — взревел пророк Иона на спине Коммуниканта. Его голос переменился. Он больше не был сиплым или сумасшедшим. Он звучал как трубы Судного Дня. — СМОТРИТЕ, СЛЕПЦЫ! СМОТРИТЕ, ЧТО ДЕЛАЕТ ГОСПОДЬ!

По Ничейной Земле раскатился новый звук.

Это не был рык демонов или грохот орудий. Это был рев стальных шофаров и боевых рогов.

Даниэль поднял голову — и его сердце остановилось.

Из ядовитого тумана слева, с соседнего хребта, выходила колонна. Сотня Окопных Пилигримов с огромными железными крестами. Справа, из полузасыпанных траншей, высыпала армия Флагеллантов, вскинувших над головами горящие факелы. Из воронок, из-за сгоревших танков, из самой грязи — со всех концов Левантийского фронта на Черные Скалы сходились тысячи, десятки тысяч оборванных, искалеченных, полубезумных людей.

Пророчество было дано не одному Ионе. Бог воззвал ко всем, у кого еще осталась искра Веры в этом аду. Все они, ведомые единым сном, пришли сюда в этот самый час.

Воздух над базальтовым хребтом плотно сгустился. Даниэль ощутил, как по его коже пробежали миллионы иголок. Настоящая, неразбавленная Божественная Благодать накрыла холм. Она накрывала волной ужасающего, ослепительного, беспощадного восторга.

Даниэль почувствовал, как внутри него что-то оглушительно лопнуло.

Весь его страх — вся та липкая, вонючая дрожь, с которой он лежал под трупом капрала Миллера, всё желание сбежать, отсидеться, выжить любой ценой — сгорело за долю секунды. Страх смерти умер. Остался только голод. Священный, неутолимый голод к Битве.

Парень схватил с земли винтовку. Погнутый штык больше не казался бесполезной железякой. Он казался продолжением его собственной руки.

— ИДЕМ! — проревел Коммуникант. Гигант подбросил свое трехметровое противотанковое ружье и первым ринулся с обрыва вниз.

— ЗА ПРЕСТОЛ! ЗА ПАЛАДИНА! — взвизгнул пророк Иона, вскидывая над головой тяжелый железный крест.

— DEUS VULT! — рявкнула в ответ тысячеголовая глотка пилигримов.

Даниэль не помнил, как побежал. Он больше не чувствовал стертых в кровь ног. Он не слышал свиста пуль. Он несся с холма в первых рядах, прямо за широкой, непробиваемой спиной Коммуниканта, и из его собственной груди вырывался дикий, нечеловеческий рев.

Парень орал молитву, которую заставляли учить в сиротском приюте Новой Антиохии — молитву, которую он ненавидел всей душой, но которая сейчас жгла его язык титановым пламенем:

«Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться?! Если восстанет против меня полк, не убоится сердце мое!»

Лавина пилигримов сходу врезалась во вражеский авангард.

Звук столкновения был подобен удару двух материков. В воздух полетели куски еретической брони, разрубленные демонические туши, стальные обломки и брызги черной и красной крови. Коммуникант впереди работал своим ружьем-тесаком как косарь на жатве, пробивая просеку в рядах монстров.

Даниэль влетел в строй штурмовиков-еретиков. Какой-то культист в рогатом шлеме вскинул на него зазубренный нож, но парень даже не затормозил. С диким, зверским криком Даниэль со всего маху всадил погнутый штык ему прямо в решетку противогаза. Сталь со скрежетом вошла в череп. Не выдергивая винтовку, парень рванул затвор, нажал на спуск того самого, застрявшего в патроннике патрона — и голову еретика разнесло в кровавые брызги.

Даниэль выхватил из-за пояса убитого врага тяжелый окопный топор и пошел дальше.

Вокруг кипел абсолютный, ослепительный ад. Пилигримы умирали сотнями, но на место каждого упавшего вставали двое. Безрукий калека вцепился в спину демона; старик со шкатулкой мученика в упор разряжал самопал в тварь Бездны; пророк Иона на спине Коммуниканта принимал на свой железный крест удары еретических копий, смеясь безумным, торжествующим смехом.

А впереди, сквозь море врагов, к ним уже пробивался Паладин. Его серебряный меч снова вспыхнул с невероятной, ослепительной силой. Рыцарь поднял голову, увидел тысячи своих спасителей и издал боевой клич, от которого содрогнулись Черные Скалы.

Даниэль пробивался к нему. Он смыкал ряды с пилигримами, он врубался в мясо, он дышал сажей и святым огнем. В его глазах отражался свет Великого Креста.

Он больше не был беглым рядовым Четвертого королевского. Он не был трусом, прячущимся в грязи.

Он был Частью Чуда. И он был готов жить — или сгореть — прямо здесь и сейчас.