Бридер Иден

Глава 1

Мартин Иден возвратился на землю.

Джек Лондон. «Мартин Иден»

Герман Шмидт среди ночи спустился в велосипедную мастерскую, стараясь не разбудить жену. Читал книги, сочинённые её братом. Жёг в лампе керосин. Проверял, всё ли правильно понял. В который раз перелистал он «Позор солнца» и снова удивился.

— Шайзе, — прошептал Герман. — Тоффель шайзе…

Рассудок не обманывал. Перед ним была первостатейная чепуха, за которую могут платить только дураки.

Герман Шмидт должен был окончательно в этом убедиться, прежде чем выложить за гараж и автомобильную мастерскую немалую сумму, которую дал ему Мартин Иден. Брат жены был молодец, хотя деньги, которыми он швырялся с моряцкой щедростью, у него не задержатся. Именно из-за доброго расположения к шурину Герман считал себя обязанным сказать ему всё. Основательность заставляла честного немца придти и открыто поведать, что он думает об этих сочинениях, прежде чем потратить полученные за них средства.

Иначе будет неправильно.

Герман аккуратно закрыл сборник и поставил к другим книгам и журналам с творениями Мартина Идена, занимающими полочку над верстаком.

— Шайзе, — повторил он.

***

Мартин сидел в гостинице «Метрополь», не двигаясь и ни о чём не думая. Глаза его были открыты, казалось, он смотрит в окно, но Мартин ничего не видел. Он грезил наяву, но и грёзы почти не осознавал. Перед его внутренним взором появлялись какие-то картины. Лишь иногда краем сознания Мартин касался их, и тогда видения обретали ясность, достаточную, чтобы их понять. Белый ракушечный берег. Волны, бегущие на песок. Густая листва, пронизанная солнечными лучами. Но видения не стоили внимания, и Мартин снова терял их

В дверь постучали.

Стучали, возможно, не в первый раз. Мартин очнулся. Он подумал о гостиничном слуге, который принёс почту. Мысль о почте вызвала в мозгу представление о телеграмме с уведомлением об очередной публикации, о конверте с гонорарным чеком, о пачке газет с восторженными отзывами. Словом, о суете, отдаваться которой претило. Тем не менее, у Мартина было доброе сердце, он не хотел задерживать боя и крикнул:

— Входите!

Продолжая смотреть в окно, он против воли стал погружаться в прежнее оцепенение, пока за спиной не раздался сдержанный, но требовательный кашель. Он был так непохож на деликатное покашливание стряпчих из высшего света Западного Побережья или боязливое «ке-ке-ке-ке-ке» преподавательского состава, посещавшего обеды Морзов, что Мартин опомнился и вскочил.

— Герман! — воскликнул он с удивлением.

Зять выглядел смущённым. Казалось, он хочет сообщить нечто важное, но стесняется и не готов начать сам.

— Рад тебя видеть, — Мартин подошёл, протянул руку. — Всё в порядке?

— В порядке, — немец ответил крепким пожатием, но глаза у него забегали. — На неделе оформлю сделку по автомастерской.

— Уж не проценты ли с дохода ты пришёл мне предложить опять? — с грозным весельем спросил Мартин. — Помнишь, я обещал разбить твою дубовую башку, если ты ещё раз заговоришь об этом?

— Я о другом, — почуяв определённость, Герман Шмидт посмотрел в глаза. — Я решил, что должен сказать всё, что думаю о твоих сочинениях. Всю правду.

— Ты уже говорил о «Гадалке», — напомнил Мартин. — Сначала она тебе не нравилась, а когда меня принялись нахваливать все подряд, ты присоединился к их хору и даже пригласил меня обедать. Если ты пришёл хвалить меня дальше, я спущу тебя с лестницы.

Герман справедливо возмутился. Мартин был славный малый, но совсем зазнался. За честное предложение процента с дохода мастерской обещал разбить башку. За похвалу его творчества, которое хорошим назвать было трудно, грозился спустить с лестницы.

— А ты попробуй! — вскипел Шмидт.

Драться Мартин любил и умел, однако Герман был на пятьдесят фунтов тяжелее и превосходно держал удар. Вытолкать его из номера приёмами классической борьбы не получилось. Двойной нельсон у Мартина не прошёл, а из бра руле Шмидт ловко выкрутился. Неуклюжая возня быстро переросла в рукопашную. Они закружились по комнате, осыпая друг друга ударами. Если бы Герман догадался вцепиться и повалить на пол, Мартину ни за что не удалось выбраться из-под него, и тогда пришлось бы туго, но немец предпочитал использовать кулаки. Мужчины выглядели как два буйных вихря, налетевшие друг на друга. Поначалу ни один не одерживал верх, но потом Мартин стал выдыхаться. Годы писательского труда брали своё. Вдобавок, он сильно откормился за тучный период, а Герман каждый день работал в мастерской. Удары, которые прилетали в корпус, выбивали всё дерьмо, а те, что приходили в голову, рождали колокольный звон.

Они дрались уже четверть часа и дошли до полного изнеможения. Мартин ничего не видел. Одурев от сыпавшихся на него ударов, Мартин изрыгал богохульные матросские проклятия, перемежающиеся со стонами боли, когда кулак противника достигал цели, или криком ликования, когда удачно попадал сам.

Они обливались потом и кровью, ослеплённые яростью борьбы, забывшие, зачем дерутся и с чего всё началось, не чуя ни страха, ни совести. Костюмы у обоих были разорваны, пена бешенства текла по губам. Никто не желал сдаваться, хотя силы были на исходе и начали подкашиваться ноги. Мартин бил и бил, и получал в ответ.

Наконец, приехала полиция, вызванная администрацией отеля.

Глава 2

Ночь Мартин провёл в кутузке среди бродяг и дебоширов. Утром, после завтрака, его с Германом доставили в административный суд.

Судья Уизерспун, желчный старик с крючковатым носом, впился в Мартина хищным взором.

— Герман Шмидт! — вызвал судебный пристав.

Немец дисциплинированно встал, держа руки по швам.

— Драка, ваша честь, — секретарь суда заглянул в бумаги.

— Штраф десять долларов, — проскрежетал Уизерспун, даже не глянув на подсудимого.

— Герман Шмидт, можете садиться, — сказал пристав и объявил следующего: — Мартин Иден.

Мартин встал, замечая странное оживление среди бродяг, с которыми его привезли в участок.

— Мистер Иден, расскажите, как вы здесь оказались, — на губах судьи зазмеилась усмешка.

— Подрался, ваша честь.

— С кем же?

— С Германом Шмидтом, ваша честь.

— Как это произошло? Рассказывайте, мистер Иден, — поторопил его честь, заметив, что подсудимый задерживается с ответом. — Ведь вы писатель и должны уметь рассказывать истории.

— Да, ваша честь, — чуя подвох, ответил Мартин. — Герман Шмидт пришёл ко мне в номер в гостинице «Метрополь», чтобы обсудить предстоящую сделку по недвижимости.

— Что было дальше? — скрипучим голосом осведомился Уизерспун, когда пауза снова затянулась. — Вы обсуждали сделку. Что послужило причиной конфликта?

— Нелестный отзыв о моём творчестве, ваша честь, — не стал кривить душой Мартин.

— Кто на кого напал?

— Я напал первым, — признал Мартин и потупился, стыдясь собственной глупости.

— Вы опасный человек, мистер Иден, если способны кинуться с кулаками на любого, кто скажет своё мнение о ваших литературных трудах.

— Виноват, ваша честь.

— Вы — публичная фигура, мистер Иден. На вас смотрит общество. К вашему мнению прислушиваются. Вы служите примером молодёжи. Какой пример вы им подаёте? Вы наносите обществу вред своими поступками. Приговариваю вас к тридцати дням тюремного заключения.

— Ваша честь! — воскликнул Мартин. — Через три дня отходит мой пароход. Я признаю свою вину и прошу уважаемый суд заменить тюремное заключение штрафом. Я устал от общества. Через три дня я покину его и найду прибежище в южных морях.

Молоток судьи с громом обрушился на стол.

— Подсудимый, вам слова не давали! Вы демонстрируете своё пренебрежение обществом вдобавок к нарушению порядка. Ещё тридцать дней дополнительного заключения.

— Но, ваша честь, я…

— Ещё тридцать дней за неуважение к суду! Мартин Иден, я приговариваю вас к девяноста дням тюремного заключения с выводом на общественные работы. Надеюсь, теперь вы послужите хорошим примером.

Молоток опустился снова.

— Следующее дело, — сказал судья Уизерспун.

Глава 3

Вывод на общественные работы тридцатисуточников, как их называли, сколько бы в итоге не насчитал судья, в окружной тюрьме производили по физическому состоянию заключённых. Вскоре им предстояло вернуться на волю и занять прежнее место среди граждан своего класса. Начальник оклендской тюрьмы понимал, что на исправительные работы люди попадают самые разные, и не лютовал. Будь начальник тюрьмы поумней, он направил бы Мартина Идена в прачечную и хотя бы раз вызвал к себе в кабинет, чтобы познакомиться с модным писателем, но, то ли совсем не интересовался новостями литературы, то ли у него были свои резоны, однако общением с Мартином он пренебрёг и кинул его на тяжёлую работу.

Мартин Иден не боялся физического труда. Его молодой и крепкий организм мог осилить любую нагрузку. Первые недели его ставили копать траншеи, а к концу месяца перевели дробить щебень. Компания Элама Харниша прокладывала трамвайные линии на окраине Окленда. Предприятие стремительно ширилось, как любое дело, за которое брался Время-Не-Ждёт. С каждым днём требовалось всё больше рабочей силы, чтобы мельчить щебень, который привозили тоже из каменоломен Харниша. А поскольку это требовало дополнительных капиталовложений, делец снизил траты, договорившись за мзду с властями округа о выделении бесплатной трудовой армии.

Заключённых привозили из тюрьмы прямо на трамвае, в старых вагонах с продольными скамьями. Одна кандальная шеренга садилась с правой стороны, другая — с левой. Так и ехали напротив, глядя на соседей, пока трамвай не достигал конца рельсов, откуда начиналась дневная норма.

Мартин вскоре почувствовал, как тягучая тоска последних месяцев его отпускает, а душу заполняет жадная жажда жизни. Он бил молотом в податливый камень, а тот разваливался на части, уступая человеческому напору. Летели искры, глухо звенела кандальная цепь. Мартин колотил, словно по голове судьи Уизерспуна, а осколки щебня рассыпались в разные стороны, колючие, как его слова.

К вечеру их загоняли обратно в вагон и везли в тюрьму пересчитывать, ужинать и спать. Отслуживший давно состав скрипел и трясся, опасно кренясь на поворотах. Вагоны тоже стояли в трамвайном парке Харниша и теперь были пущены в дело с присущим тому прагматизмом — дорабатывать оставшийся ресурс на перевозке человеческого мусора, после чего должны были пойти на слом. Человеческий мусор после перековки трудом имел возможность стать полезными винтиками в механизме экономической машины. Тридцатисуточники не все были кончеными. Многие охотно рассказывали, за что угодили, и их мелкие нарушения заключались в бродяжничестве, да дебоширстве.

— Три месяца за разбитую губу? — смеялись над Мартином, выслушав его историю. — Судья давно держал на тебя камень за пазухой. Сам пойми, старый перец знал за тобой какие-то косяки, но дотянуться руки были коротки. Вот сейчас он и отыгрался на всю катушку. За что? А ты прикинь своей бестолковкой. За много чего, должно быть. Ты не знаешь Уизерспуна? Не встречал его раньше? А кого ты знаешь кто его знает? Ты вообще за один стол с такими не садился? Ну, и правильно!

Среди людей из простого народа, с их грубой речью, Мартин чувствовал себя своим, от чего, как думал ранее, отвык. Это на воле казалось, что их разделяет стена из тысяч прочитанных Мартином книг. Однако стоило оказаться скованными одной цепью, как неодолимая стена развеивалась подобно дыму. Всю жизнь он прожил среди рабочего класса, и чувство трудового товарищества было второй натурой Мартина Идена. Теперь вокруг были бродяги и полицейские. Единственный человек круга буржуазии, к которой Мартин прежде тянулся из-за Руфи, был судья Уизерспун, но тот сам низверг его в бездну. Ничего не оставалось, как влиться обратно в ряды пролетариев.

Однажды утром его сковали рядом со старым ирландцем. Крепкий пропойца с Телеграфной горы угодил за решётку, как все ирландцы-тридцатисуточники, за драку. Весь день старый хрыч ругался последними словами и нехотя стучал ломом, так ничего толком и не сделав. Зато он оказался хорошим слушателем, а Мартину лишь того и надо было. К вечеру он выложил соседу всё, что познал и прочувствовал со дня знакомства с Руфью, и спросил, почему получилось вот так?

— На тебя свалились деньги, жизнь утратила для тебя цвет, — объяснил старик.

Незамысловатые слова дремучего ирландца так поразили Мартина своей глубиной, что он не выдержал и заорал:

— На меня свалились деньги и ушибли меня! Я скидывал с себя этот груз на кого только мог, но так и ходил пришибленный, пока Герман сам не ушиб меня, как умел.

Счастливый случай, который вознёс полудикого матроса в общество цивилизованных людей, снова метнул его в спасительную даль, вливая силу духа в пустую оболочку бесчувственного тела.

Последние годы он жил в высоких сферах поэзии, прозы и социальной философии, до которых сумел допрыгнуть ценой неимоверного напряжения сил, а теперь оказался в грязном болоте.

Куда, если использовать в рассуждении логику, его привело бережно пестуемое им искусство. Мартин Иден обдумал эту мысль и сделал соответствующий, с категоричностью заключённого, вывод.

— Я больше не напишу ничего, кроме фамилии на банковском чеке, — обещал во всеуслышание Мартин, когда они ехали обратно в тюрьму, и весь вагон дружно заржал над ним.

***

Невозможно сидеть в окружной тюрьме и не встретить знакомого.

Мартин встрепенулся, когда утром на тюремный двор вывели приметного брюнета с густыми усами и усталой белоснежной улыбкой видавшего виды циника. Он держался с достоинством среди пёстрой толпы арестантов. Перед построением заключённые хаотично перемещались по двору, чтобы пообщаться с кем надо, пока их не сковали цепью. Мартин узнал Крейза, одного из «настоящих подонков», с которыми его познакомил Бриссенден. Бывший университетский преподаватель философии чувствовал себя в тюрьме как дома. Мартин протолкался к нему, и вот — уже пожимал руку. Крейз не удивился.

— Вот где ждал вас увидеть, — с присущим ему фатализмом заявил Крейз. — Самое подобающее место для честных людей.

— А вы честный человек? — спросил Мартин Иден.

— Нет, — без зазрения совести ответил Крейз. — И никогда им не был.

— Почему? — спросил Мартин.

— Мне это не нужно. Совесть — фикция, с которой примиряются слабаки и трусы.

На сердце Мартина полился мёд. По крайней мере, хотя бы один день не обещал быть скучным.

— Надолго намерены задержаться в нашем отеле?

— Тридцать дней. За бродяжничество. Вчера я работал в прачечной, осталось двадцать восемь.

— Двадцать восемь! Так мы освобождаемся вместе, — обрадовался Мартин. — Нагонят, пойдём в бар, я угощу вас пивом.

— Предпочитаю односолодовый виски, — заявил Крейз.

— Без проблем.

Раздалась команда строиться. Мартин ухватил профессора за рукав, чтобы тот не отбился с непривычки, и удержал подле себя в шеренге.

— Только не ждите, что при освобождении вам вернут изъятые деньги, — напомнил тот.

— Мне вернут чековую книжку, — сказал Мартин. — Этого достаточно.

После переклички на левую ногу каждому надели железный обод с замком, в дужку которого пропустили цепь. Приготовленные к эксплуатации кандальные шеренги вывели за ворота тюрьмы и рассадили по вагонам. Трамвай заскрипел и поехал.

— Что погнало вас на улицу? — поинтересовался Мартин, который помнил, как совсем недавно выписал Крейзу чек на тысячу долларов в благодарность за хорошо проведённый вечер. — У вас же были чудесные апартаменты на весь этаж в трущобах возле Маркет-стрит.

— Мы их сожгли, — объяснил Крейз.

— Но зачем? — едва не воскликнул во всеуслышание Мартин.

— Нам так захотелось.

Крейз испытующе глядел на него, и тем напомнил Мартину хладнокровного дикаря Соломоновых островов, который спокойно и неторопливо изучает слабые места матроса на палубе вербовочной шхуны.

«Если ты не едешь в южные моря, южные моря сами приезжают к тебе», — подумал Мартин Иден, и билет на «Марипозу», просроченный по вине судьи Уизерспуна, больше не казался ему потерянным впустую.

Глава 4

Выйдя за ворота тюрьмы, хобо направляется к железной дороге, чтобы поскорее убраться из негостеприимного города, семьянин бредёт к очагу получать головомойку от заждавшейся хозяюшки, приличные люди идут в бар.

— Мистер Иден, вы льёте как не в себя, — заметил Крейз, когда Мартин сходу маханул пару дринков подряд и замер со стопкой в руке, заметив, что его спутник даже не успел пригубить. — За вами не угнаться. Если вы писали с той же скоростью, это вполне объясняет ваш коммерческий успех.

— Годы подряд я утолял жажду одними чернилами, — сказал Мартин от чистого сердца. — От чернил у меня пересохло во рту и теперь я намерен свести старую дружбу с Джоном Ячменное зерно.

— За крепкую дружбу на веки веков!

Бывший профессор философии цедил виски сквозь зубы, а Мартин Иден опрокинул стопарь и выдохнул.

— Ох, — сказал он и крякнул, виски был под стать заведению. — Как же хорошо на воле! Можно делать, что хочешь, и пойти куда хочешь.

— Чем же вы намерены теперь заняться, мистер Иден? — вкрадчиво поинтересовался Крейз.

— Да чем угодно, кроме сочинительства! — воскликнул Мартин. — Я почуял вкус к жизни. Я смогу всё. Кроме одного, конечно, — немедленно добавил Мартин и рассмеялся. — Без писанины. За что угодно возьмусь.

— Прямо-таки за всё?

— Я готов принять любое предложение работы, — заявил Мартин.

— Даже первое попавшееся?

— Нет работы, с которой бы я не справился!

— Предлагаю заключить пари.

— Какова цена?

— Сто долларов.

— Но у вас нет ста долларов, дружище, — рассмеялся Мартин.

— Сто долларов есть у вас, этого достаточно, — спокойно заявил Крейз.

Мартин протянул руку, и бармен разбил спор.

Свободные люди отдыхали после кичи, упиваясь компанией Джона Ячменного зерна, словно пытаясь опытным путём установить, когда в заведении кончится виски. Профессор философии, казалось, чего-то выжидал. Становилось жарко, день перевалил за полдень. Посетители давно разошлись, чтобы продать свою мускульную силу и возможное напряжение ума, если таковой имелся, в обмен на чек в конце недели. Бывшим постояльцам оклендской тюрьмы никто не мешал вести вдумчивые беседы за жизнь и всё насущное.

Дверь в бар раскрылась и закрылась, пропустив солнечный свет и моложавого господина с бакенбардами, гонимого жаждой. Он целеустремлённо пробежал к стойке, потребовал пива и, не отрываясь, смотрел, как бармен его наливает.

Было в нём что-то знакомое. Мартин не успел понять. Господин сделал большой глоток, перевёл дух, кинул взгляд на соседей и просиял.

— Мистер Иден! — воскликнул он.

Мартин узнал редактора «Трансконтинентального ежемесячника» мистера Форда. В следующий миг тот восторженно тряс руку ему и Крейзу, тараторя, как он рад их видеть, не рассчитывая на случайную встречу в середине дня и по эту сторону залива.

— Я читал о суде над вами в газетах. Вопиющая несправедливость! Мне кажется, судья был пристрастен по отношению к вам, ослеплённый сиянием славы, исходящей от вас. Или у него были какие-то тайные причины ненавидеть вас лично? В любом случае, я много думал об этом, и мы часто говорили о вас в редакции.

При этих словах мистер Форд немного погрустнел, словно напомнил самому себе о чём-то печальном.

— Не берите в голову! — засмеялся Мартин. — Тюрьма пошла мне на пользу. Признаюсь, успех меня заметно ослабил, но зато теперь, посмотрите…

Он согнул руку в локте и напряг мускулы.

Мистер Форд охнул.

— Живительные побои и целительная трудотерапия вернули былую форму. Я снова как новенький. Три месяца земляных работ лечат почище курорта. Теперь я за любое дело возьмусь, только предложи, лишь бы не лопатой махать и не камни дробить.

— Вы серьёзно насчёт работы? — спросил мистер Форд.

— И не рассказы писать, — добавил Мартин со смехом.

— Что вы скажете насчёт должности заместителя редактора «Трансконтинентального ежемесячника»?

— А как же мистер Уайт? — Мартин вспомнил маленького худенького человечка с ледяными руками, имевшего такой вид, словно его трясла лихорадка.

— Мистер Уайт умер, — с напускной скорбью ответил мистер Форд. — Я как раз еду из Аламеды от нашего издателя, с которым мы разговаривали о положении дел в ежемесячнике. Место заместителя вакантно. Я был бы рад, если бы вы его заняли, мистер Иден.

Мартин в замешательстве переглянулся с Крейзом, который за время разговора не проронил ни слова, наблюдая за ними с пристальным интересом.

— Что ж, дружище, — Крейз двинул по стойке пустую посуду. — Выпьем за вашу новую работу, а потом вы мне выпишете чек на сто долларов. Я быстро выиграл пари.

Глава 5

Расставшись с мечтаниями о Южных морях, Мартин Иден переехал из гостиницы «Метрополь» в меблирашку рядом с новым местом работы.

В редакции «Трансконтинентального ежемесячника» Мартина встретили как блудного сына, простоватого, но любимого, чьё возвращение укрепило семью. Не сыскалось недовольных, метивших на его кресло. Само собой разумелось, что модный литератор послужит визитной карточкой журнала, если займёт должность заместителя редактора. Так оно и вышло. Подписка на ежемесячник стала расти. Каждый номер стоил двадцать пять центов. Четыре подписчика — это доллар в месяц, а доллар, он на дороге не валяется! Издатель сидел в Аламеде и потирал руки.

Все ждали от Мартина новых рассказов, но он, верный клятве, ничего не писал. Теперь он рассматривал и правил тексты, а начинающие авторы, зная, что их творения прочтёт известный всему миру лидер мнений, завалили редакцию рукописями.

Статистика была на стороне Мартина. Из большой кучи произведений удавалось откопать больше жемчужин, а читать Мартин не уставал. Благодаря хорошему вкусу, он отбирал среди новичков самые неказистые, на первый взгляд, вещи, прикасался своим волшебным карандашом, чуть менял здесь, чуть менял там, и произведение начинало блистать, вызывая неизменное восхищение мистера Форда.

Разумеется, встречались недовольные, которые возмущались, что их замысел исказили, но Мартин добродушно посмеивался и продолжал свою работу. Уж кому, как ни ему, было знать, что лучше!

С самого первого дня он не пасовал перед трудностями. Мартин Иден не говорил: «Я не справлюсь, потому что не знаю корректорских закорючек». Он брался за дело, твёрдо зная, что выучит недостающее. Если осилил тригонометрию, что ему закорючки?

Качество журнала росло, число подписчиков «Трансконтинентального ежемесячника» множилось. Мистер Форд даже взял в штат корректора, чтобы не загружать лишней работой талантливого мистера Идена, а тот охотно засиживался допоздна, словно возня с рукописями доставляла ему истинное удовольствие.

— Пойдём, выпьем, Март! — звали его в бар, где по вечерам собирались журналисты, но Мартин неизменно отклонял это предложение.

— Не хочу, — говорил он.

— Пора по бабам, — оживлялись в пятницу молодые сотрудники редакции и тянули за собой Мартина, но тот только вяло качал головой.

— Не хочется.

— По тебе не скажешь, что ты девственник.

— Раньше случалось, пока я не начал читать книги, а теперь не тянет.

— Слаб стал насчёт девочек?

— Нет, — отвечал Мартин. — Но книги интереснее.

— А шары хоть катаешь? — интересовался заядлый бильярдист. — Идём, покатаем вместе.

— В другой раз, — о бильярде Мартин имел смутное представление и не горел желанием его составлять.

— А мы по маленькой!

— Просто не хочется.

Так его и прозвали в редакции — Мистер Нехочуха.

Глава 6

В прежней жизни голодного автора Мартин никогда не представлял себя заместителем редактора «Трансконтинентального ежемесячника», но когда он оказался по другую сторону барьера, это изменило его мнение о мистере Форде.

Этот вечно благожелательный малый умел договориться с самым капризным автором, происходящим, как правило, из числа литературных неудачников, не обделённых талантом, а просто непризнанным. Мартин и сам с сожалением вспоминал свой первый визит в «Трансконтинентальный ежемесячник» за гонораром. Как все его обходы редакций во времена литературной юности, он закончился омерзительной сценой, но Мартин оправдывал себя тем, что ему срочно требовалось выкупить из заклада чёрный костюм, дабы принять приглашение Морзов к обеду на День благодарения, а то Руфь расстроится. Скандальный инцидент был единодушно забыт всеми сотрудниками редакции, благодаря, как подозревал Мартин, стараниям мистера Форда, всегда готового пойти навстречу в виду тактичности своей натуры.

Однажды мистер Форд передал Мартину приглашение на обед к издателю «Трансконтинентального ежемесячника».

Ехать было далеко — в Аламеду, но все штатные сотрудники «Трансконтинентального ежемесячника» получали от железнодорожной компании годовой абонемент на бесплатные поездки по пригородным линиям Сан-Франциско, так что путешествие не стоило мистеру Идену ни цента.

Мартин прибыл в своём лучшем выходном костюме. В особняке издателя он нашёл множество народа, не относящегося к литературным кругам. Велико же было его удивление, когда Мартин встретил там судью Уизерспуна. Сам старик не удивился, а учтиво пожал Мартину руку, когда издатель представлял их друг другу.

— Мы в некотором роде знакомы с мистером Иденом, — проскрипел судья.

— Это произошло в запоминающейся обстановке, — с весёлой улыбкой поддержал его Мартин, всем своим видом показывая, что не держит зла на судью.

— Вот как! — воскликнул издатель, у которого если и были опасения, что его подающий надежду сотрудник некогда слыл социалистом, то сейчас они развеялись.

Газеты оболгали модного писателя. Давний приятель почтенного судьи мог оказаться жертвой клеветы, но ни в коем случае не врагом общества.

— Мистер Иден попал ко мне на конвейер, — проскрипел Уизерспун, в упор глядя на Мартина Идена.

Издатель всё понял и, казалось, находился под значительным впечатлением от вновь открывшихся обстоятельств.

— И конвейер дал сбой, — улыбнулся Мартин. — Но, клянусь, это был отличный сбой!

Судья Уизерспун в ответ желчно улыбнулся, и оба почувствовали, как между ними протянулась гнилая нить взаимопонимания.

— У вас повсюду знакомые, — говорил издатель, представляя Мартина гостям. — Не сомневался, что вы — известный человек, мистер Иден, но, похоже, что вас знает всё общество Сан-Франциско.

— И у общества ко мне прежде были вопросы, — рассмеялся Мартин.

— Даже на солнце бывают пятна, — сказал издатель скорее себе в утешение.

Он подвёл его к молодой паре, в которой Мартин узнал Чарли Хэпгуда, любившего говорить салонные пошлости, и с ним Руфь! На левой руке Руфи сияло золотое кольцо.

— Позвольте представить вам мистера Чарльза Хэпгуда… — начал издатель.

Мартин и Чарли пожали руки, кивнул друг другу как старые знакомые.

— И миссис Чарльз Хэпгуд, — представил Чарли свою супругу.

— Очень приятно! — сказал Мартин.

Руфь покраснела и кивнула, едва сдерживая себя.

— Какая прекрасная новость, — продолжил Мартин Иден. — Поздравляю от всей души! Я многое пропустил, пока выкапывался из-под лавины редакционного самотёка.

— Так вы нашли работу, мистер Иден? — спросила Руфь, овладев собой.

— Я поступил на службу, — ответил Мартин. — И стал добропорядочным членом общества.

— А как же ваши книги?

— Я поклялся, что не напишу больше ни строчки, — говорить об этом было легко и приятно. — Книги остались в прошлом.

— Напрасно, — с заметным сожалением сказал издатель.

— Пусть их пишут молодые талантливые авторы, которые мечтают о собственной яхте, — предложил в свою очередь Мартин. — А я буду только править их шедевры.

— Надеюсь, вы передумаете, — сказал издатель.

— Надеюсь, вы передумаете, — эхом повторила за ним бывшая Руфь Морз.

Мартин Иден оказался за столом напротив судьи Уизерспуна не по прихоти судьи. Издатель был настолько мил и заботлив, что усадил Мартина подальше от Руфи, а напротив четы Хэпгудов поместил литературного критика Хэмфри Ван Вейдена, безвольного, но славного малого, который должен был занять место возле желчного старика и не возбудить его негодования, но теперь оказался переадресован в более актуальную локацию.

Мартин ел нехотя, потому что давно не был голоден, а судья — потому что давно не был здоров. Это освобождало их челюсти от излишней работы и давало свободу языкам. Предоставленные самим себе, они всецело находились во власти друг друга.

— А вы куда больший джентльмен, чем я считал прежде, мистер Иден, — поделился наблюдениями судья Уизерспун. — Хотя вы не принадлежите по своему рождению к высшим кругам общества.

Мартин был смекалист и умел быстро учиться, а весёлый характер и природное великодушие с лихвой искупали не пройденные курсы хороших манер, которые он сам освоил, чтобы стать ближе к семье Морзов.

— Вас, должно быть, ввели в заблуждение газеты. Моя слава заядлого революционера была сильно преувеличена падким до жареных фактов юным газетчиком. Уверяю вас, свои сенсации о писателе-социалисте и его каторжном окружении были высосаны из пальца. На самом деле, этот репортёр провёл куда больше времени в Муниципальном парке, слушая речистых ораторов, так что может с полным правом считаться закоренелым социалистом.

— По вам не скажешь, что вы — социалист, мистер Иден, — заявил судья, в упор уставившись на Мартина колючими глазами.

— И это после того, что писали обо мне в газетах, как объявили меня известнейшим вождём оклендских социалистов, предводителем организованной угрозы обществу?

— Если вы бывали на их собраниях, это не делает вас социалистом. Вы — ярко выраженный индивидуалист и вы очень любите себя, а не рабочий класс, — проскрипел Уизерспун. — Этого не скроешь.

Мартину нравилась прямолинейность старого судьи.

— Да, я не пойду работать в кооперативном магазине социалистов за шесть долларов в неделю, — честно поведал он. — Как не пошёл служить на почту, хотя это представлялось решением всех проблем, в своё время, — добавил он, стрельнув глазами в сторону Руфи, которая мило беседовала с мистером Ван Вейденом и, казалось, не могла слышать их, но вздрогнула.

— Репортёр оказался в Муниципальном парке по долгу службы, а что привело вас туда, мистер Иден?

— Философия, — пожал плечами Мартин. — В ту пору я много времени уделял самообразованию и увлёкся Гербертом Спенсером. В парке встречались люди… из моей тогдашней среды, — прикинув на себя речь матроса, Мартин и заговорил как матрос, но быстро одёрнул себя и вернулся к грамотной речи. — Начитанные пролетарии, которые могут объяснить простому моряку основные принципы «Основных начал всех начал». В Муниципальный парк меня привела эволюция.

— Вы считаете себя выше пролетариата, мистер Иден?

— Да, я перерос пролетариат.

— Тогда вы могли бы подать на известного нам корреспондента в суд за клевету, — хищно улыбнулся старик, словно чувствуя дрожащее тельце смазливого юнца в своих цепких лапах. — Должен вам признаться, газета давно напрашивается.

— Он искренне считал, что делает мне рекламу, — у Мартина было доброе сердце, и он не хотел подставлять коллегу по перу. — Вздорными статьями он зарабатывает на хлеб насущный, не умея отыскать в жизни настоящего содержимого. Как птица небесная, он не сеет, не жнёт, только порхает и гадит на головы прохожим. Несчастный мальчишка не сойдет с этой дорожки, покуда не выродится в первоклассного газетчика и первоклассного негодяя. Однажды я взгрел молокососа, но стоит ли судить его за это?

— Судить всегда стоит, — рассудил судья Уизерспун. — Милосердие — добродетель, но опрометчивая добродетель является дорогой зла и ведёт к погибели. Напрасно вы отказываете, мистер Иден, в спасении заблудшему журналисту. Клеветничество — порок, и подлежит исправлению принудительным трудом. Назвать невиновного красным — серьёзный проступок.

— Только не в случае наших социалистов, — расхохотался Мартин, чем привлёк к себе множество заинтересованных взглядов. — Я знаю их всех. Они много болтают и не ведают, что творят!

Глава 7

Слава Мартина Идена в качестве лица журнала, возродившегося как феникс из пепла, достигла другого побережья. Из Новой Англии к нему приехал корреспондент Лисбонской еженедельной газеты и настойчиво принялся расспрашивать об истории успеха, словно хотел поймать удачу за хвост и таким образом научиться писать книги. Это был долговязый и упитанный юнец в очках с толстыми стёклами. Звали его мистер Кинг.

— Каков секрет вашего успеха, мистер Иден? Кто или что толкнуло вас на тропу сочинительства? У вас была муза?

— Вы совершенно правы, мистер Кинг. Муза у меня была. Была во всех смыслах слова «была». Я начал писать ради любви. Из-за сильного чувства к мисс Морз. А теперь любви нет. Под конец я писал ради денег, и это едва не погубило меня. Хорошо, что я вовремя бросил.

— Вовремя бросить писать порой может оказаться гораздо важнее, чем вовремя начать писать. Скажите, что вас остановило?

— Деньги, — ответил Мартин. — Когда я набил кошелёк, то захотел отправиться в Южные моря, поселиться на каком-нибудь острове, завести торговлю, купить шхуну и думать только о ветрах и приливах. Никакой больше литературы, никаких книг, кроме лунного календаря и прайс-листов. Творчество привлекало меня, когда не было денег. Оно казалось залогом счастья, но счастьем само по себе не было.

— А известность и мировая популярность? Ваши книги переведены на многие языки…

Мартин только весело рассмеялся, чем вверг толстого юнца в смущение.

— Они опоздали. Опоздали решительно и безнадёжно. Столько лет я терпел неудачи. Год за годом пытался пристроить свои рассказы, и вот, на тебе! — привалила слава.

— Вы, наверное, обрадовались, мистер Иден?

— Наоборот, разочаровался. Дело было сделано давным-давно, а слава всё росла и росла, как будто я выдавал шедевры прямо сейчас. Это было несправедливо. Оно заставило меня пересмотреть свои взгляды на людей, которые меня окружали.

— «Оно»? — вздрогнул мистер Кинг.

— Оно, — подтвердил Мартин Иден.

С Восточного побережья приехал не только мистер Кинг. Но если мистер Кинг приехал и уехал, то команда Фрэнка Манси осталась.