Больница "Тихая"

Глава 1. Жарнаков

Станция была старенькой и совестливой. Ей хотелось провалиться под землю. Во всяком случае, сойдя с поезда, Жарнаков почему-то сразу подумал именно так. Окрашенное в блеклый желтый цвет здание под серым тоскливым небом тонуло в прошлогодней, невыкошенной траве и голых кустах, с двух сторон обступивших его стойким караулом. Окна в облупленных рамах, кое-где треснувшие и наскоро заклеенные бумагой, на ладонь не доставали до земли нижним краем. К обитой коричневой кожей и исцарапанной двери вели две ступеньки вниз. Козырек же, накрывающий часть платформы, был, казалось, стыдливо сдвинут, стараясь спрятать фасад от любопытных глаз – не смотрите, господа прибывающие, ради Бога, и так сердце разрывается. Пожалуй, два-три года, и у станции имелись все шансы уйти в почву по крышу с тонкой печной трубой.

Жарнаков сухо улыбнулся случайной мысли.

Локомотив в дальнем конце платформы окутался белыми, медленно тающими клочьями пара и разразился нетерпеливым гудком. Начальник станции, усатый дядька лет пятидесяти, тяжело протопал туда, взмахивая на ходу флажком. Шашка в ножнах, болтаясь на поясном ремне, била его по бедру и так и норовила попасть сзади в вырез шинели, чтобы просунуться между ног.

Стоянка у поезда была короткая, в две минуты.

Кроме Жарнакова никто на платформу не сошел. Встречающих или отправляющихся тоже не было. Станция определенно не пользовалась популярностью. На жестяной вывеске, протянутой над тремя окнами, значилось: «Шумяное».

Оно самое.

Жарнаков поставил чемоданчик, подтянул сумку на ремне через плечо и, дожидаясь начальника станции, стал смотреть в пустоту между кустами и наклонившимся забором, предназначенным, видимо, отделять человеческий мир от природного, то есть, станцию, платформу и рельсы от напирающего с юга холма, в беспорядке утыканного голыми деревьями и украшенного корявым провалом. И то, и другое Жарнакову не нравилось, и то, и другое казалось ему тоскливым. Но что ж, прибыл.

Месяц согласований, две недели транссибирской дорогой до Щеглова, а дальше на северо-запад, подгадав расписание, составным поездом из четырех вагонов, где один был почтовый, а два и вовсе грузовых. Согласны ли вы, Михаил Андреевич, как доктор немса второго класса, заступить на должность…

– К нам?

Подошедший начальник станции встал против Жарнакова. Состав, пыхнув, отправился дальше, кажется, до Саяна. Краем глаза промелькнули вагоны.

– К вам, – кивнул Жарнаков.

– Точно?

– Шумяное же?

– Шумяное, – подтвердил дядька.

У него было одуловатое, невыразительное лицо. Под левым глазом едва заметно желтел давний синяк. Нижняя губа выдавалась вперед, отчего казалось, будто усы лежат на ней, как на полке. За отворотом шинели прятался наградной значок. Кажется, за последнюю кампанию. Невьянка, Ковров…

– Значит, к вам, – сказал Жарнаков.

– Угу.

Начальник станции окинул прибывшего цепким взглядом. Ботинки, брюки, пальто хорошего, дорогого кроя. А вещей – раз, два, и обчелся.

– Документы при себе?

– Конечно.

Жарнаков полез за пазуху.

– За мной идите, – распорядился дядька.

Пригибаясь, он нырнул в дверь станции.

– Голову осторожнее, – услышал его предостережение Жарнаков.

– Хорошо.

Подхватив чемоданчик, Жарнаков проследовал за своим проводником и, макушкой обмахнув притолоку, оказался в тесном, душном пространстве, разделенном перегородками и освещенном двумя яркими электрическими лампочками. Стены были грязно-белыми. На одной висел старый плакат «Защитники Коврова». Сквозной коридор вел наружу, в грязный, мокрый, разъезженный и разбитый колесами двор. В нише у выхода темнела поленница и бугрились мешки. Мебель неуклюжая, коврики ветхие. Запущенность бросалась в глаза.

– Проходите.

Начальник станции указал на стул, а сам прошел дальше, за низкую выгородку, к столам с журналами, радио и телеграфным аппаратом. Желтой вермишелью торчали, не умещаясь в урну, обрывки телеграфной ленты.

Жарнаков сел. Чемоданчик поставил в ноги. Сумку переместил на колени. Параллельно он искоса наблюдал, как начальник станции наводит порядок на вверенном ему рабочем месте. Ничего сложного. Все распихивается куда попало, комок бумаги летит на пол, громко стукают ящики, раскладывается журнал в синей картонной обложке, а стакан в подстаканнике, звеня ложкой, уезжает на край стола.

Чернила. Перо.

– Документы, – протянул руку начальник станции.

Пришлось встать.

– Конечно.

Некоторые раздражаются. Долгая поездка, усталость, отсутствие участия, общее психическое утомление. Кто бы вошел в положение, да? А тут – сядь, потом встань, будь любезен, паспорт, имя-отчество. Но Жарнаков был спокоен. Доктор немса. Большой опыт. К чему нервничать? Это ли проблема?

Начальник станции раскрыл паспортную книжку.

– Михаил Андреевич?

Жарнаков кивнул.

– Он самый.

Несколько секунд перо скрипело, перенося буквы на расчерченный лист.

– Вы же не случайно здесь? – спросил начальник станции.

Взгляд его спокойных глаз уперся Жарнакову в переносицу.

– Нет, – улыбнулся Жарнаков.

– Можете не отвечать, Михаил Андреевич… шестьдесят пятого года рождения… но я просто обязан спросить, по какому делу вы здесь оказались?

– Я – новый смотрящий врач.

Перо споткнулось.

– У нас здесь – фельдшерский участок. Право, Михаил Андреевич, – покачал головой начальник станции. – Ну, право. Если что серьезное, то мы в Щеглов человека везем. Вот там – больница. Богоугодное земское заведение. Святого Диомида, кстати. Три года назад открыли. Вы тут явно что-то напутали. Вам, наверное, в Щеглов.

– Там предписание есть, – кивнул на документы в его руке Жарнаков.

– Предписание?

– Распоряжение министра внутренних дел о назначении на должность.

– Самого министра?

Жарнаков кивнул.

– Да, Дмитрия Андреевича.

– Хм.

Начальник станции зашелестел бумагами, оказавшимися в его распоряжении. Небольшой, сложенный прямоугольником лист выпал из пальцев на стол.

– Не потеряйте, – сказал Жарнаков.

– Это? – потряс листом начальник станции.

– Да.

– От целого министра…

– Просто больница находится в ведении министерства.

– Ага.

Начальник станции расправил бумагу. Один глаз его прищурился. Уткнувшись в распоряжение, он зачитал вслух:

– «…от февраля двадцать второго сего года сим распоряжением назначается Жарнаков, Михаил Андреевич, доктор немса, на должность смотрящего врача…».

– Больница «Тихая», Шумяное, – добавил Жарнаков.

– Я вижу.

Начальник станции, отложив лист, посмотрел на сидящего, потом заполнил строчки в журнале и подал документы обратно.

– Долго добираетесь, – сказал он.

– Пока согласовали, пока вызвали… От Москвы, уж извините, далековато, – сказал Жарнаков.

– Это да, – кивнул начальник станции. – Но больница все же не здесь. В двадцати пяти верстах к северу.

– И как же мне? – спросил Жарнаков, пряча документы за пазуху. – Повозку у вас в деревне нанять можно?

– Об этом не беспокойтесь. Федор вас отвезет.

– Федор?

– Третий день вас ждет. Гостиницы у нас в Шумяной нет, так он в почтовой конторе тараканов давит. Хотел у меня на станции поселиться, но я не дал. И места мало, и непорядок. У меня ж здесь и телеграф, и «секретка»…

Жарнаков улыбнулся.

– А вы, значит, сразу про меня знали. Чего ж дурочку изображали?

Начальник станции смущенно покашлял.

– Вы простите, Михаил Андреевич, – сказал он, приложив ладонь к груди. – Но Шумяное наше маленькое, полсотни душ не наберется. Ну и вся полиция существует в единственном лице отставного вахмистра, но он периодически в запой уходит. Заменить его некем. Так что мне, как представителю власти, приходится, значит, его обязанности исполнять. Потому присмотреться к вам, что вы за человек, как бы прямой мой интерес.

– Присмотрелись?

Начальник станции кивнул.

– Поспокойней Сергея Леонидовича будете.

Жарнаков нагнул голову от сомнительной похвалы.

– А Сергей Леонидович – это кто?

– Предшественник ваш. Неужели не знаете? Сергей Леонидович Клесский. Тоже доктор немса. Год и восемь месяцев продержался. Но январь его все же сгубил.

– Спился? – предположил самое очевидное Жарнаков.

– Если бы, – вздохнул начальник станции. – Пропал. Потом, через три дня объявился. Но уже не в себе. Пальцы на ноге начисто отморозил. Я лично его в Щеглов отправил. Телеграфировал. И проводнику наказал, чтоб следил.

– И где он сейчас?

– Сергей Леонидович? Не знаю.

Жарнаков хмыкнул.

– Снова проверяете?

– Нет. – Начальник станции помрачнел. – Все, что связано с этой вашей больницей, меня не касается. Не моего ума дело. Мне как было сказано, так я и исполняю.

– Простите, а кем сказано?

– А Сергеем Леонидовичем собственной персоной. Правда, еще до того, как он, обмороженный, ко мне на станцию приковылял.

– Странно, – сказал Жарнаков.

– Не то слово!

– А он что-нибудь…

– Михаил Андреевич! – оборвал его начальник станции. – Идите! Ехать вам два часа. Если, конечно, Федор в готовности…

– Но…

– Сами все увидите.

Начальник станции выбрался из-за стола и повлек Жарнакова по коридору. Сопротивляться ему было невозможно. Жарнаков проигрывал и в комплекции, и в весе. Упираться же он посчитал глупым и бесперспективным занятием. Все-таки числили его адекватным человеком. Чего ради вызывать перемены во мнении?

Под ботинком хлюпнула грязь. Воздух – как шлепок мокрым полотенцем.

– Вот туда, – начальник станции, показывая, загнул кисть вправо, – два дома и – почта. Не ошибетесь.

– Не ошибусь?

– В синий окрашено.

– Спасибо.

Жарнаков ощутил ободряющий хлопок по плечу и оказался среди коричнево-рыжего, мокрого двора в одиночестве. Поодаль, на небольшом взгорке, грудой темнели шпалы. Вздергивалось, ершилось железо. В лишенной колес телеге желтели оструганные, гладкие доски. Все казалось брошенным или сгруженным, куда попало.

Тоска.

Краем, где посуше, Жарнаков обошел лужу, из которой, как острова, выглядывали комья глины, и двинулся к выстроившимся рядком домам. До жилья было метров сорок. Не так и много, но склизкая от недавнего дождя дорога заставляла осторожно идти обочиной. Жарнаков жалел, что не взял сапоги.

Значит, Клесский исчез и объявился, думалось ему. А полицейский в запое. И больница не в Шумяном, а дальше. Как все это знакомо. Ничего не является тем, чем вроде бы должно быть. Но – спокойствие.

Он добрался до первого дома, и из-за забора его облаял здоровенный пес, рвущийся с цепи. Из окна на него уставилась старуха, и Жарнаков поневоле ей кивнул.

Здание почты действительно бросалось в глаза. Синий домик с двускатной крышей. Правда, краска большей частью облупилась. Два крыльца. Одно, видимо, в жилую половину, другое – в рабочую. В десяти шагах – высокий сарай с распахнутыми воротами. Рядом стояла повозка самого непрезентабельного вида с брошенными в грязь оглоблями. Ни лошади, ни извозчика.

Жарнаков поднялся по ступенькам.

– Есть кто? – спросил он, открыв дверь.

Комната с лавками, столом и большой печью была пуста. На столе стояла миска с остатками каши.

– Федор здесь? – шагнул через порог Жарнаков и перекрестился на иконку, глядящую из красного угла.

На полатях над печью произошло шевеление, взбугрилось одеяло, и из-под него высунулась волосатая голова.

– Кто спрашивает? – поинтересовалась она скрипучим голосом.

– Доктор спрашивает, – ответил Жарнаков.

– Док… Ох, е!

Голова исчезла. Через несколько мгновений с полатей соскочил худой мужик в одних портках.

– А мы вас это… только завтра, – сказал он, расчесав пятернями волосы.

– А я – сегодня, – сказал Жарнаков.

– Прощения просим.

Мужик полез по лавкам, собирая одежду.

– Я на крыльце подожду, – сказал Жарнаков.

Он вышел наружу, облокотился о перильца. Напротив почты стоял длинный, крытый дранкой сарай с распахнутыми в центре с обеих сторон воротами, так что сквозь постройку, как в окно, был виден черно-зеленый отрез поля, изгородь и одинокий шест, воткнутый в землю, стожар без стога. Картина казалась глубоко аллегорической.

Небо, затянутое облаками, висело низко.

Кажется, будет дождь, подумал Жарнаков. Два, а то и три часа в открытой повозке под дождем. Невеселое намечается путешествие.

– Сейчас, сейчас все будет, господин доктор.

В штанах и в поддевке Федор спустился с крыльца и, делая успокаивающие жесты, скрылся за почтовой пристройкой. Впрочем, не прошло и двух минут, как он появился вновь, ведя в поводу гнедую лошадь.

– Один момент! – возвестил Федор.

Оставив лошадь у повозки, он скрылся снова. Лошадь повернула шею к Жарнакову и фыркнула. То ли поделилась о возчике самым сокровенным, то ли призвала Жарнакова в свидетели негодного обращения. На взмах хвоста Жарнаков только шевельнул плечами. Животного почему-то стало жалко.

Мимо прошли бабы с корзинами, полными белья. Где-то поблизости защелкал, застучал топор, разваливая чурбаки на поленья.

– Сейчас поедем!

Федор вернулся уже с дугой для оглобель, хомутом на плече и прочей упряжью. Несколько минут он колдовал над лошадью, потом стыковал дугу, пока, наконец, транспортное средство не предстало перед Жарнаковым в готовом к поездке виде.

– Можно уже? – спросил Жарнаков, маясь близким ненастьем и пугающей, обнаружившейся в груди пустотой.

Что за глупости! Неужели это страх?

– Только развернусь, господин доктор.

Федор подтянул подпругу, потрепал лошадь по крупу, который подернулся мгновенной дрожью, как рябью, и забрался на переднюю скамью.

– Н-ну.

Деловой, важный, он легко тронул вожжи, и непрезентабельный экипаж, сотворив разворот в грязи, подъехал к дому.

– Пожалуйте.

Когда Жарнаков не без труда забрался в повозку и сгрузил в ноги чемодан, на второе крыльцо, с рабочей, видимо, половины, покачиваясь, вышел почтарь в темном форменном мундире с двумя рядами пуговиц и почему-то в пижамных брюках. Вид у почтаря был квелый. Длинное лицо его, гладкое, но кустиком растительности под носом, несло следы недавнего возлияния в виде сизого цвета и общей помятости.

– Федя! – с укором произнес почтарь.

– Все, Степан! – сказал Федор и протянул руку в сторону Жарнакова. – Видишь доктора?

Почтарь сфокусировал взгляд на пассажире.

– Вижу.

– Везу его. Пора!

Почтарь икнул.

– В «Тихую»? – наставил он палец на Жарнакова.

Тело его под опасным углом перегнулось через перила. Казалось, еще немного, и местный представитель имперского управления почт и телеграфов кувыркнется с крыльца в жидкую, едва наросшую у ступенек траву.

– В «Тихую», – подтвердил Жарнаков.

– Да-а… – протянул почтарь.

В следующий момент он размашисто перекрестил и Жарнакова, и Федора, и повозку.

– Степан, я, может, еще вернусь, – пообещал Федор.

Почтарь выпрямился.

– Жду!

Он громко стукнул себя в грудь и застыл, как генерал, провожающий войска на смерть. Взгляд его остекленел. Повозка тронулась.

– До свиданья, – сказал Жарнаков.

Почтарь не ответил.

Шумяное оказалось крохотным. Дома справа и слева, огороды, небольшая площадь, трактир, скобяная да хлебная лавки, будка городового, серое здание городской управы, вставшее на побеленные колонны, как на дыбы, и вот уже нет никаких признаков человеческого жилья, и по глазам бьет жуткий простор, окаймленный темными зубцами далекого леса. Три или четыре фигуры на мгновение встают в десяти-пятнадцати метрах от дороги, как призраки с косами, и кончено, остались лишь земля, небо и редкие серые иглы сухостоя, словно сшивающие их друг с другом.

Угрюмо-синее на зеленом. Выцвело, выдохлось, вытерлось от времени, как краска на фасаде почтовой конторы.

Жарнакову стиснуло сердце. Ах, тоска! Он внезапно ощутил себя одиноким, единственным человеком на всем свете. Как так получилось? Один. Один! В тусклой, разделенной горизонтом убогости не было ни голоса, который мог бы его успокоить и поддержать, ни фигуры, которая протаяла бы впереди или попросту встала рядом. Рытвины, взгорки, рыжеватые пятна болотин, елки и проскочившая по правую руку вырубка – все это ранило его и словно застревало внутри чужеродными предметами. Пулями. Осколками свинца.

Как бы не загноилось.

– Едем!

Федор, обернувшись, ощерил рот в улыбке. Зубов у него не хватало. Жарнаков зажмурился на мгновение, и чувство одиночества ушло на глубину.

– Едем, – согласился он.

– А вы, значит, доктор? – отклонился возчик, чтобы заглянуть пассажиру в лицо.

– Да.

– Вместо Сергей Леонидыча?

– Ты ж знаешь, чего спрашиваешь? – с неудовольствием осведомился Жарнаков. – Три дня меня ждал.

– Так это… беседа.

Федор помрачнел, выпрямился на сиденье и стегнул лошадь, принуждая ее ускорить ленивую трусцу. Обиделся, подумал Жарнаков, глядя в спину возчика. Действительно, что это я? Человек как лучше хотел.

Дорога повернула. Справа взгорбился холм, осыпавшийся с краю. Осыпь была сизой. Молодые деревья обступили дорожный изгиб. Небо словно опустилось, упало ниже. Протяни руку вверх – вот оно. Крапина пометила рукав пальто.

Жарнаков наклонился и тронул возчика за плечо.

– Прости. До дождя в больницу успеем? – спросил он.

– До дождя?

Федор вскинул голову. Повозка встала. С минуту Федор безотрывно смотрел в небо, словно ожидал какого-то знака свыше. Лошадь фыркала, помахивала хвостом. Жарнаков поймал лицом еще несколько мелких, невесомых капель.

– Зонта-то у вас нет, господин доктор? – спросил Федор, все еще высматривая что-то в сплошном облачном покрове.

– Как-то не догадался, – ответил Жарнаков.

– Это зря.

– Не успел.

Федор покивал.

– Оно, конечно, к чему зонт, если из больничного корпуса носу не показывать? – Он круто развернулся к Жарнакову. – А так дождит у нас часто, хорошо дождит. В июле-августе может два-три дня стеной стоять. У вас и багажа-то, смотрю…

– Мало, – согласился Жарнаков.

– Женой тоже не обзавелись?

– В разводе. Три года уже как.

Федор покачал головой, будто развод господина доктора его огорчил.

– Дети?

– Нет.

– Сергей Леонидыч тоже был неустроенный, – вздохнул Федор.

– Что с ним все-таки случилось? – осмелился спросить Жарнаков. – А то начальник станции мне сказал, что он пропал, пальцы отморозил.

Лицо возчика потемнело.

– Это без меня. Вы это… – Федор показал глазами под сиденье. – Там кусок брезента, накинете на голову, авось не промокнете.

– Спасибо.

Двинулись дальше. Лошадка чапала по грязи. Брезент был тяжелый, грубый, сгибался совсем плохо, и Жарнаков, кое-как изобразивший из него накидку, чувствовал себя как в чехле. Как в футляре. Как в самодельном шалаше.

Обернувшийся Федор выдал:

– Невеста на выданье, да и только!

– Ну тебя! – раздражился Жарнаков.

Он хотел было сбросить брезент, но тут закапало сильнее, гуще, а затем и вовсе полило, как из водопроводного крана. Небо схлопнулось, словно выжав из себя весь свет. В одно мгновение сделалось сумрачно. Окружающий пейзаж превратился в тени и неуверенные мазки за дождевой пеленой.

– Уф! – фыркнул Федор. – Хорошо!

Он нахлобучил шапку.

Дождь шумел, шелестел, постукивал, хороня в себе все остальные звуки. Жарнаков был как в крепости, но крепость осаждали многочисленные войска. Стрелы справа! Стрелы слева! Федор покачивался на скамье впереди, и казалось, будто он, как передовая башня, принимает на себя самые страшные удары. Странные были мысли.

Жарнаков зазяб.

Он обнаружил вдруг, что острое чувство времени, которым он обладал и которым гордился, покинуло его. Да, поезд пришел рано, около семи, и, должно быть, где-то без пятнадцати восемь Федор запряг лошадь и подал повозку. Но вот дальше…

Жарнаков выглянул, но мало что увидел за скосами брезента. Тени деревьев. Пустота. Дождь. Сколько они уже едут? Десять минут? Полчаса? Час? Ощущение беспомощности заставило Жарнакова расстегнуть пальто и выудить из жилетного кармашка часы на цепочке. Щелкнула крышка, открылся циферблат под выпуклым стеклом. Несколько капель тут же атаковало механизм, положение стрелок расплылось, а Жарнакову пришлось смахнуть влагу ладонью. В сумраке едва удалось разглядеть, где минутная, где часовая.

Восемь двадцать семь.

Значит, они едут больше получаса. Половина девятого. Девять. Десять. К десяти, наверное, прибудут.

– Федор!

– Ась? – повернулся возчик.

– К десяти будем?

Слова утонули в шуме дождя.

– Чего?

Пришлось вывернуться из брезента, как насекомому из кокона.

– В десять в больнице будем? – наклонился Жарнаков.

Федор мотнул мокрой бородой.

– Какое? Тут бы, господин доктор, к одиннадцати поспеть.

Дождь накрыл залпом. Протекло за шиворот. Хлестнуло по лицу. Жарнаков шлепнул губами.

– А что так? – спросил он.

– Так вся дорога сейчас плывет, господин доктор. А Любка – кобылка уже пожилая. Шагом бредет, и довольно.

– Значит, к одиннадцати?

Жарнаков, отряхиваясь, сел обратно под брезент.

– К одиннадцати уж точно! – заверил его Федор. – Вы поспите пока.

– Я вымок. Какой сон?

– Тогда вот, для сугреву!

Федор протянул Жарнакову бутыль, в которой на треть емкости плескалась мутная жидкость. Жарнаков скривился.

– Что это? Самогон?

– Лучший в Шумяном!

Начинать день с самогона показалось Жарнакову сомнительной идеей. Весь его вчерашний рацион заключался в черством калаче, по случаю купленном на одном из полустанков. Больше, к сожалению, ему ничего съестного приобрести не удалось, а весь свой запас, достаточно скудный, кстати, он уговорил еще в Щеглове, ожидая, когда, наконец, соберут и подадут состав. Здесь же, по прибытии, ему как-то не пришло в голову спросить у начальника станции про буфет. В такую рань, впрочем, вряд ли тот был открыт. Но, возможно, по скудости пассажиров, а там и по скудости дел начальник станции сам периодически исполнял должность буфетчика. Мог, наверное, и угостить чем.

Не сообразил.

Глядя на бутыль, Жарнаков вздохнул. Нет, господа, от самогона натощак его моментально развезет. Будет ли славно, если перед персоналом больницы предстанет в драбадан пьяная замена прежнему смотрящему врачу? Правда, по заверениям немногочисленных свидетелей, прилично набравшись, Жарнаков ничего нескромного себе не позволял, выходками народ не шокировал, не буянил, разве что чувствовал неудержимую потребность пуститься в пляс.

И пускался.

Эх, ходи, ходи душа, выкаблучивай!

– Закусить-то есть чем? – спросил Жарнаков, забирая бутыль.

– Обижаете, господин доктор! – прогудел Федор.

Сползав пятерней за пазуху, он достал тряпочку, развернул ее и подал Жарнакову кусок хлеба с салом. Пока закуска переходила из пальцев в пальцы, дождь успел промочить и ее. Брезент звенел от капель.

– Ох, Федор, – качнул головой Жарнаков.

Сдернув бумажную пробку, он глотнул из бутыли. Самогон обжег горло. Жарнаков торопливо укусил бутерброд и зажевал, чувствуя, как туман начинает заволакивать сознание. Топнем раз, топнем два, отключилась голова!

– Спасибо, – сказал он, протягивая бутыль обратно.

– Глотните еще! – предложил возчик.

Жарнаков поморщился.

– Я – доктор немса. А приеду кто?

– Доктором немса и приедете.

– Ха-ха!

– Глотните-глотните, – увещевал Федор, оплывающий то ли из-за дождя, то ли из-за самогона. – Хуже не будет. Согреетесь.

– Да, это не помешает, – согласился Жарнаков.

Второй, сделанный от души глоток прокатился ершистым комом. Ах! Жарнаков почувствовал, как внутри него заработала топка и гонит, гонит тепло по телу.

– Я – доктор немса!

– А теперь все, все.

Кто-то вытянул бутыль у Жарнакова из пальцев. Смельчак! Как посмел? Жарнаков попытался встать.

– Куда вы, господин доктор?

Невидимый доброхот толкнул его обратно, под брезент, на твердую, деревянную скамью.

– Ты знаешь, кто такой доктор немса? – взревел Жарнаков. – А?

Он был сильный, могучий, но почему-то не смог подняться на ноги. Тело лишилось управления, вот что. Как плясать?

– Эй!

Из мути вылепилось бородатое и мокрое лицо Федора. Брезент запахнулся, оставив небольшую, с ладонь, щель, в которой для обозрения Жарнакову оказались доступны лишь край повозки и шелестящая дождевая взвесь.

– Видели мы всяких-разных, кого только не видели, – проговорил Федор, продолжая уминать пространство вокруг пассажира. – Вы поспите, господин доктор, поспите.

– Да?

Пыл Жарнакова угас. Он почувствовал себя совершенно пьяным. Как такое возможно всего с двух глотков? Или глотков было больше? Он икнул. Дождь шумел над головой, создавая странное, уютное чувство. От одиночества, тревоги и обездоленности не осталось и следа.

– Я – доктор немса, – пробормотал Жарнаков.

– Знаем, – сказал Федор.

– В больницу…

– Не беспокойтесь, доставим в полном порядке.

– Я не беспс…

Жарнаков уместил на коленях сумку, поставил на нее локти и лег щекой на ладонь. Жалко, брезентом накрыться не удалось. Неподатливый оказался. Засыпая, он подумал, что Жарнакова Михаила Андреевича в больнице еще узнают. Потому что – что? Потому что у Жарнакова Михаила Андреевича – особая миссия.

Да. Да-да-да.

Глава 2. Маршанский

Перед прогулкой, как всегда, всех вывели в общий зал. Групповая терапия-с, ничего не поделаешь. На четырнадцать человек – пять столов, пятнадцать стульев, три санитара, две двери и одно окно, забранное решеткой из толстых железных прутьев. Окно, правда, широкое, а за ним – небо, забор и дождь.

Апрель.

Цвет стен – прекрасно-голубой.

За свой стол, когда-то с боем отбитый у толстяка Шляпина, Шляпы, они уселись втроем – Маршанский, Дедков и Письмер. На пристальный взгляд одного из санитаров по прозвищу Телок, потому что тот своими покатыми плечами, выпуклым лбом и добродушно-равнодушным выражением лица походил именно что на теленка, Маршанский поднял руки – все чинно-благородно, господин санитар, не буяним и соседей не задираем, пай-мальчики в сером форменном.

Дедков привычно прибрал себе одну из коробочек с паззлами-пузелями и высыпал фрагменты перед собой горкой. Пальцы его завертели случайный фрагмент. Он всегда складывал пузели наобум, принципиально не сверяясь с оригинальным изображением. Мастер удивительных абстракций, ага. Письмер же, оказывается, взял из библиотеки новую книгу. Он раскрыл ее, и Маршанский, бесцеремонно отклонив его руки, посмотрел на обложку. Сегодня Письмер был в настроении читать «Ивана Выжигина» Булгарина.

– Удовлетворены, Петр Сергеевич? – прогудел Письмер.

– Вполне, – кивнул Маршанский.

– Удовлетворение финализирует процесс насыщения, – пробормотал Дедков.

Все они были обриты и лишены растительности на лице, но у Дедкова над верхней губой почему-то всегда пробивалась тонкая полоска едва намечающихся усов.

Дедков был пластун Волгского полка. Невысокий, крепенький. Нос картошкой. Глаза – в цвет стен в зале.

Серые больничные штаны и куртка сидели на нем так ладно, что их можно было принять за военную форму нового образца. Маршанский всегда удивлялся, как так у Дедкова получается? Даже в халате тот выглядел как в полковничьем мундире, несмотря на то, что всего-навсего имел звание младшего урядника.

Письмер же был худой и высокий. Он был поручик лейб-гвардии второго стрелкового батальона, что в семьдесят восьмом окончил свое существование под Владимиром. Необычайно бледное, словно обескровленное длинное лицо Письмера с узкими губами, тонким, прямым носом и темными кругами под глазами делало его похожим на Пьеро, несчастного любовника с разбитым сердцем. Или на вампира. Тут уж кто как предпочитает.

Голос у Письмера был густой, громкий, тихо разговаривать он не умел. Еще он любил читать, и за время пребывания в больнице, кажется, не было книги или брошюры, которые не побывали бы у него в пользовании. Он сокрушался, что больничная библиотека скудна. «У нас в бригаде и то была больше!».

На это вступал Дедков: «Какая в бригаде библиотека, господин поручик? Вы, сдается мне, не совсем здоровы».

«А вот! – разводил руками Письмер. – Здоров или не здоров, а была. В турецкую компанию семьдесят седьмого года ехала с нами обозом».

Впрочем, дело это было прошлое. Сейчас оба его приятеля за показным спокойствием скрывали все возрастающее напряжение. Сам он чувствовал, будто сквозь него, прикасаясь тайком, кто-то мгновениями пропускает электричество. Не самые приятные были ощущения. Живительные, но не самые приятные.

Маршанский был капитан в отставке, и в Ковровском сражении состоял в ополчении. Лет ему было чуть за пятьдесят, и среди четырех человек, составивших в больнице некое дружеское общество, он был самый старый. Дедкову не было и двадцати пяти. Письмер только в прошлом году отпраздновал тридцатилетие. А отсутствующий Коломар, в очередной раз оказавшийся в больничном карцере, приближался к сорока.

Маршанский был полноват, но на больничных харчах вес его подпал, и через некоторое время штаны и куртку ему поменяли на меньший размер. Из-за морщин на лице Дедков обзывал его Морщинским.

Одного пальца, мизинца, на левой руке у Маршанского не было – размозжило бортом повозки, когда он бросился помогать ее вытаскивать из грязи. Упряжка дернула, и – готово. Борт еще, как назло, был с окантовкой. Безымянному и среднему повезло больше, хотя после того случая они все равно сгибались плохо.

Как по званию, так и по возрасту Дедков и Письмер признавали за Маршанским старшинство. С Коломаром было сложнее. Коломар давал волю к голосам в собственной голове. Но в периоды просветления все же подчинялся Маршанскому, как командиру.

Была у Петра Сергеевича и одна особенность, которая ставила его чуть выше остальных. Он умел не только слушать пространство (это все так или иначе умели), но и определять, какое событие вызывает наибольшее возмущение эфирной среды. Крохотными фотографическими карточками перед его внутренним взором возникали обрывочные и не совсем ясные картины, на которых отображалось то, что в самом скором будущем будет иметь непосредственное отношение к судьбам больничных обитателей. Иногда обрывки приходилось складывать, как пузеля.

Маршанский на мгновение прикрыл глаза, чтобы уловить внезапно проявившуюся картину.

– Едет, – сказал он.

Дедков приложил один фрагмент паззла к другому.

– Ничего удивительного, – произнес он, разглядывая получившееся. – Кто-то, Петр Сергеевич, всегда куда-то едет.

– Ты же чувствуешь это, Савелий, – укорил его Маршанский.

– Я чувствую в общем, – Дедков переставил фрагмент. – Поэтому спокоен.

Письмер опустил книгу. Несколько секунд он изучал пузеля, трудами Дедкова образовавшие на столе нечто похожее на рыбий хребет.

– Это что угодно, но не спокойствие, господин младший урядник, – вынес вердикт он, постучав по фрагменту пальцем.

Дедков задумался.

– Видимо, пузеля неправильные.

– Эх, Савелий! – произнес Письмер. Он огляделся. – Что здесь правильное?

Дедков последовал его примеру. Маршанский не удержался и тоже обвел зал взглядом.

За столом слева братья Эккеры, взяв в компанию канонира Лещука, на листах писчей бумаги по очереди рисовали модели воздухоплавательных аппаратов. Лещук медленно водил коротким пальцем по толстым карандашным линиям и спрашивал: «А это что? А это?». «Рули, – хором и по отдельности отвечали Эккеры. – Стойки. Крылья. Винт».

Рисунки у братьев всегда были самые простые, какие-то детские. Две разнесенные в стороны линии от основной, длинной, с загибом в конце черты – пожалуйста, любуйтесь, аэроплан. Овал с овалом поменьше в подбрюшье – дирижабль. Кружок, несколькими линиями соединенный с прямоугольником – воздушный шар. А еще в списке аппаратов числились: винтокрыл, похожий одновременно на стрекозу и головастика, перевернутая вверх дном летающая тарелка и длинная сигара в тесном окружении сигар поменьше. Сигару братья именовали не иначе, как ракетой-носителем. Что бы это не значило.

Было удивительно, как они не терялись в простоте своих рисунков и мгновенно находили необходимые детали. Палец канонира еще только останавливался на точке, на заусенице, на случайном штрихе, а Эккеры уже наперебой объясняли. Газ. Цистерны с летучим газом. Или – кабина. Стекло, все видно. Или – металлический корпус, именуемый фюзеляжем. Поперек – шпангоуты, вдоль – лонжероны. Или – керосиновый двигатель. От Москвы до Петербурга – за двенадцать часов!

Лещук ничего не понимал, но кивал и улыбался. Его завораживало неподдельное стремление братьев все ему разъяснить. Под Ковровым Лещук был единственным, кто выжил из третьей батареи. Из ста человек – единственный.

Потому и оказался здесь.

За столом в центре зала сидела кавалерия. Урядник Кульков. Казаки Перепалов и Савицкий. Все из Владикавказского казачьего полка, половина которого за полчаса полегла под Ярославлем в окрестностях Туношны. Кульков, Перепалов и Савицкий участвовали в атаке вместе с первой сотней, но, по их рассказам, неожиданно заблудились. Выловили их на окраине уездного города Нерехта, диких, беспамятных, без лошадей, но с винтовками. Боеприпасы из патронташей были расстреляны подчистую.

Через неделю пребывания в главном корпусе губернской земской больницы Костромы казаки словно бы очнулись, вспомнили, кто они, где они, но в сознании всех троих атака у Туношны, едва начавшись, превратилась в какую-то жуткую фантасмагорию, достойную пера Гоголя с его «Вечерами на хуторе близ Диканьки».

Как поведал Маршанскому однажды разговорившийся урядник (для этого его пришлось слегка подпоить), историям их не поверили, записали по отдельности и, обнаружив, что они совпадают в деталях, хотели упечь всех троих в Казанскую окружную лечебницу для душевнобольных. Ну, действительно, господа, какой Ярославль? Какой Ковров? Какая, к дьяволу, Туношна? Какие казачьи сотни?

Потом вышло распоряжение отправить их в «Тихую».

Держались казаки обособленно, как впрочем, и все образовавшиеся до больницы и в ее стенах группы, ни с кем особо не контактировали, нрав не проявляли, и Маршанскому то и дело казалось, что они до сих пор считают свое местонахождение в Шумяном продолжением случившейся с ними фантасмагории.

Но это ладно.

За столом, что находился напротив стола Эккеров и Лещука, сидели сестры милосердия Полечка и Клава. Полечка была худенькой, светленькой девушкой, которая своей бледностью, пожалуй, могла составить компанию Письмеру. Фигурка у нее была замечательная, голос тихий и нежный, от нее так и веяло добросердечием и участием.

Все пациенты и медицинский персонал мужского пола были тайно в нее влюблены. Поначалу каждый пытался за ней при случае приударить. То вот на групповой терапии, то в больничном дворике, то в столовой. Спрашивали, как здоровье, не против ли она, если ее ненароком будут сопровождать на прогулке, есть ли у нее молодой человек и нужно ли что-нибудь – мигом, мигом достанут!

Но скоро желающих познакомиться поближе не осталось.

Полечка была девушкой со странностями. Она могла несколько минут слушать вас, наклонив прелестную головку, тихо улыбаться, а потом вдруг сказать: «Вы сломаете ноготь. Завтра. Болеть будет три дня».

И так и случалось.

С Дедковым, по его же рассказу, она неожиданно поделилась следующим: «К вам придет ваша матушка. Будет просить хлеба. Дайте».

Как ни странно, через день хмурый Дедков сказал: «Была матушка. Снилась», и, наверное, с неделю его мучило то, что он никак не мог вспомнить, просила ли она хлеба, и, более того, дал ли он его.

Маршанский же, как-то подсев за столик сестер, услышал от Поленьки: «Если сильно давить на глаз, с краю, то он лопнет, и стекловидная жидкость вытечет. Знаете, какая она на вкус? Чуть солоноватая».

При этом Поленька посмотрела на него, улыбнулась, будто сказала нечто милое, и Маршанский, кивнув, не придумал ничего лучше, чем ретироваться.

Глаз, видите ли! Лопнет!

Вторая сестра милосердия, Клава, была женщиной лет сорока, заурядной внешности, но в теле, пышных форм. Один из братьев Эккеров, Фридрих, прозвал ее корпусной моделью. Она была нема и могла лишь мычать на любое обращение к себе. Большее время Клава находилась в неком сомнамбулическом состоянии, и Поленька всюду, как маленькую, водила ее с собой, что смотрелось трогательно и забавно. Но изредка Клава словно приходила в чувство и начинала колотиться в стены с такой яростью, что и три санитара с трудом могли ее утихомирить. Скрежещущую зубами и пинающуюся, ее выволакивали или выносили во двор, и там происходило чудо – Клава застывала, запрокинув голову, и поднимала руки, как будто в мольбе к небу, к Богу, к кому-то еще. В тихом мычании слышалось и «Явись», и «Возьми», и «Прекрати все это, пожалуйста!».

Маршанского каждый раз дергало, когда из окна он видел ее неподвижную, исполненную невероятной горечи фигуру.

Проходило пять, десять минут, к Клаве приближалась Поленька и уводила подругу, поникшую и снова погрузившуюся в себя, обратно в корпус.

Следующим, на кого обратился взор Маршанского, был Шляпин. Николай Семенович Шляпин в углу у окна надувал мокрые губы. Стоял как на посту. Прятался от невидимых глаз, озирающих его через стекло. Упирался могучим лбом в простенок.

Единственный действительный сумасшедший в их больнице.

Изгнанный одно время из-за стола, занимаемого компанией Маршанского, ни к какому другому столу Шляпин прибиться не смог и стал обживать углы. То один, то другой, то третий. Близость двери делала четвертый угол недоступным, и Шляпин, семеня, обходил его по дуге, улыбаясь сторожащему выход санитару.

Был он узок в плечах, но весьма объемен и тяжел в талии и в ногах. Впрочем, вес нисколько не мешал ему с пугающей ловкостью передвигаться семенящими своими шажками, незаметно оказываясь то сбоку, то за спиной объекта его интереса. Характеризовали его также крупная голова, оттопыренные уши, светлые глаза и находящиеся в постоянном движении губы. Все время Шляпин бубнил себе под нос. Прислушавшись, можно было выделить рефрен. «Шляпин все знает… Шляпин все видит… Шляпин понимает…». Но сферы осведомленности Николая Семеновича так и оставались для всех тайной, поскольку после рефрена речь его теряла в осмысленности и связности и становилась совсем тихой.

В общем и целом он был безобидный сумасшедший.

Буйный, злобный напоказ поначалу, он пугался любого отпора, любого сопротивления, даже окрика и сразу отступал, мелко, извинительно улыбаясь. «Шляпин все знает… Шляпин все помнит…». Если ругали в течение некоторого времени, искал любой угол и скрывался там, отвернувшись всем своим грушевидным телом к стенному стыку.

Имел ли он какое-либо касательство к военным действиям, было тайной, и все усилия прояснить его местонахождение в больнице ничем у Маршанского не увенчались. Может, действительно, попал по случаю.

За последним, ближним к двери столом и под бдительным присмотром одного из санитаров сидели пехотный капитан Чекель и вольноопределяющийся Чернава, постоянно пребывающие в дурном настроении.

С ними было сложно.

Веяло от них. Жутью веяло. Чем-то бесовским. Злобой. Яростью. Безудержным лихим весельем. Муками и смертью.

Не все время веяло, но иногда от простого встречного взгляда внезапно пронимало так, что на лбу выступал липкий пот, а мошонку будто кололи кончиком кривого ножа. Маршанский эти ощущения испытал не единожды.

Чекель и Чернава были развязны и каждый раз будто делали всем остальным одолжение своим присутствием в общем зале. Мы – герои, вы – навоз. И Сергея Леонидовича, как смотрящего врача, и Домну Петровну, как его заместителя, они нередко не считали зазорным перебивать или комментировать, при этом не стеснялись ни громких реплик, ни хлопков, ни животных звуков, устраивая из сеанса групповой терапии настоящий бедлам.

Управу на них находили лишь санитары, которые привилегированного положения капитана и вольноопределяющегося не признавали. Нахождение в смирительных рубашках и с кляпами во рту в своих палатах на время делало буянов беззвучными и покладистыми, отчего в зале на два, а то и три дня устанавливалась благословенная атмосфера.

Потом добрый Сергей Леонидович свое же распоряжение отменял, и все с Чекелем и Чернавой повторялось сызнова.

Маршанскому была известна их история.

Оба пропали в ночь перед атакой на Ковровские укрепления. Обнаружили их уже после сражения, глубоким вечером, в перепаханном снарядами поле, усеянном ранеными и убитыми. Санитарная команда, подбиравшая уцелевших, наткнулась на костер, весело рассыпающий искры среди груды мертвецов. Чекель и Чернава сидели в компании с трупами и играли в карты. Смеялись и разговаривали с мертвецами, как с живыми приятелями. Завидев санитаров, замахали руками:

– К нам! К нам! Присоединяйтесь!

Обоих объявили сумасшедшими.

Где они были во время гибели их полка, внятных объяснений не получили ни в штабе, ни в казармах, ни на медицинском освидетельствовании. Опрашиваемые огрызались, насмешничали и вообще вели себя вызывающе. Что интересно, ни у Чекеля, ни у Чернавы смерть сослуживцев никаких эмоций не вызвала.

В больнице о своих похождениях ни тот, ни другой не распространялись, но в редких фразах и комментариях свысока проскальзывало, что не только Империя, но и весь мир обязан им своим спасением.

Это было смешно, поскольку Маршанский доподлинно знал, кто обеспечил перелом в странной войне с неведомым врагом, что развернулась через полгода после заключения Сан-Стефанского мирного договора. Когда его спрашивали, он отвечал честно и легко: мы. Кто – мы? Мы. Дедков, Письмер, я, Маршанский.

И Коломар.

– Вы не понимаете, – сказал Маршанский, закончив обозревать зал. – Я чувствую. Скоро все изменится.

Письмер потер пальцем впалую свою щеку.

– Неужели нас выпустят?

– Не знаю.

– Чего тут знать? – сказал Дедков, придерживая пузель и выбирая, куда бы его пристроить. – Федор же уехал? Уехал. Сколько его нет? Три дня. Так что пора бы ему уже... Вы, Петр Сергеевич, зря нагнетаете.

Маршанский припал к столу.

– Я не нагнетаю. Колотит меня, вот что.

– Это вас без Клесского колотит, – сказал Письмер. – Возмущение, конечно, есть, но слабенькое. У меня лишь подушечки покалывает.

Он раскрыл ладонь, словно цветок, и уставился на пальцы, разглядывая тонкие папиллярные линии.

– А у меня – иное! – заявил Маршанский. – Иное! Когда снаряд за несколько саженей от тебя прилетает, под ногами, знаете, земля подпрыгивает. Вот так и сейчас!

– То есть, земля прыгает? – повернул голову Письмер.

– В животе прыгает!

Дедков приложил-таки пузель.

– Если в животе, то это колики, – сказал он, оглядывая результат своего труда. – Я сам не пробовал, но моей маменьке настойчиво рекомендовали от живота венское питье и киндер-бальзам. Только киндер-бальзамом злоупотреблять нельзя, он на спирту.

– Шутите, Савелий? – скривился Маршанский. – А мне не до шуток! Я лошадь видел!

– Лошадь?

– Гнедую!

– «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч», – чуть ли не на весь зал продекламировал Письмер, заложив пальцем книгу. – Иоанн Богослов, мой тезка, кстати.

Все заоглядывались на него. Даже Шляпин повернулся в углу.

– Эта не та лошадь! – прошипел Маршанский.

– Конь, вообще-то.

– Я видел! Лошадь! И Федор наш.

Дедков фыркнул.

– Пфф! Петр Сергеевич! И чего? У больницы в распоряжении старый мерин Жак и кобыла Любка. Ясно, что мерина Федор не взял бы. Тот как бы сам не сдох по дороге. Поэтому запряг Любку. А она – гнедой масти. Вот и весь секрет.

– Это как раз понятно, – сказал Маршанский, злясь на недалекость своих приятелей. – Я о другом. О судьбоносном! С ним доктор едет!

– И как он? – поинтересовался Письмер.

– Не видел.

– Не Сергей Леонидович же назад?

Маршанский мотнул головой.

– Нет. Чувствую. Едет!

– Е-е-едет! – громогласно, чтобы все слышали, повторил пехотный капитан Чекель. – Слышите? Спасителя ждем!

Слух у него был острый, а расстояние между столами не составляло и пяти шагов. Все слышал, подлец!

– Алексей Макарович! – в протесте приподнялся Маршанский. – Право слово. Я не вам это говорил!

– Едет! – воздел палец в потолок Чекель.

Егор Чернава, чубатый, востроносый, с косинкой на левый глаз, ухмыляясь, перебором прошел ладонями по груди, как по барабану.

– Доктор едет, едет, – гнусаво пропел он, – мимо не проедет!

Бум-бум-бум.

– То-то будет веселье! – хохотнул Чекель, ударив рукой по столу. – Новый доктор взамен старого! Сколько-то продержится в нашей палестине?

– С ума сойдет! – поддержал его Чернава.

И снова по груди – бум-бум-бум.

– Ай-яй! Доктор! – Пехотный капитан шлепнул себя по ляжке. – Уж мы посмотрим, кого лечить надо!

Он как-то странно вывернулся на стуле. Взгляд злых глаз мазнул по Маршанскому.

– Чуете? – крикнул Чекель, напрягая горло. – Чуете, чем пахнет?

Он подпрыгнул вместе со стулом.

– Пахнет! – взвизгнул Чернава.

– Казаки! – Чекель на стуле, как всадник, подскочил к столу Кулькова, Перепалова и Савицкого. – Давайте за мной! Лавой!

– Куда? – лениво вскинул бровь Кульков.

– Вокруг!

Пехотный капитан с шумом и гиканьем поскакал к сестрам милосердия, но дальнейший забег его прекратил санитар Телок. Схватив за шиворот, он лихо вздернул Чекеля вместе со стулом в воздух, совершенно не обращая на то, что тот весит, наверное, четыре с лишним пуда. Стул с «наездником» совершил разворот.

– Пожалуйте обратно, господин капитан, – сказал Телок, опуская груз обратно на пол.

Чекель клацнул зубами.

– К Егорке? – спросил он, указав глазами на Чернаву.

– К нему.

– Эх, Прокопка! – Чекель погримасничал. – Что ты знаешь?

– Ничего, господин капитан.

– То-то!

Чекель вздохнул, встал и вернулся к своему столу на ногах, подтягивая стул за спинку, как упрямое или провинившееся животное. Телок проследовал за ним и молчаливым истуканом застыл рядом, предупреждая дальнейшие порывы.

– Так кто едет-то? – спросил, вытянув шею, Лещук.

Он обвел собравшихся наивным взглядом карих глаз.

– У Шляпы спроси, – ответил Чекель и чуть ли не лег на стол, положив голову на руки. – Шляпа знает.

Лещук иронии не понял.

– Эй! Николай Семенович! – позвал он. – Кто едет-то?

Шляпин искоса посмотрел на него из дальнего угла.

– Шляпин знает! – сообщил он, как гавкнул.

– Так кто?

– Шляпин видит! – сказал Шляпин тоном ниже и, забормотав, отвернулся от Лещука.

Голова его склонилась на грудь.

– Э! Коля! – недовольно произнес Лещук. – Ты чего?

Он, наверное, единственный относился к Шляпину не как к сумасшедшему. Возможно, он и себя пациентом не считал. Лещуку было хорошо в больнице. Прекрасные, внимательные соседи. Кормят. Ничего не требуют.

– Коля!

– Доктор едет, – вздернулся из-за стола Письмер. Лещука он не переносил. Считал его глупым. – Если кто желает уточнить, предлагаю набраться терпения. Скоро все выяснится и устроится самым лучшим образом.

– Исключительно поддерживаю! – заявил Кульков.

– Поддерживает! – обрадовался Чернава. – Ничего неизвестно, а он уже поддерживает!

– Заткнись, Егорка, – укоротил его Чекель.

– А чего?

– Чего… – Пехотный капитан поскреб стол ногтем. – Кончилась наша вольница, если новый доктор едет.

– Да?

Чекель повертел пальцем в воздухе.

– Едет!

Клава неожиданно поднялась со своего места и, развернувшись, всем своим крупным телом молча воткнулась в стену. Потом отступила на шаг, оставив на голубом смазанный отпечаток разбитой вдрызг губы, и сделала новую попытку тарана. Пум! От больничной куртки отлетела пуговица. Мазок на стене обрел очертания острова Корсика. Во всяком случае, так показалось Маршанскому. Он видел Корсику на карте, и кто-то, кажется, говорил ему, что там родился Наполеон. Красная Корсика посреди моря.

– Сумасшедшая! – взвизгнул Шляпин, потому что упорные телодвижения сестры милосердия происходили в метре от его угла.

Он присел и накрыл голову ладонями. Спрятался. Остальные притихли. Лещук открыл рот.

Пум! Санитары опомнились только на третьем заходе Клавы и кинулись спасать ее от себя самой. К разбитой губе тем временем прибавился расплющенный о стену нос. Рот, подбородок и куртку Клавы залило кровью.

Как человек внимательный, Маршанский, конечно, не упустил из виду, что Полечка никак не отреагировала на действия подруги. Даже головы не повернула. Санитары повисли на Клаве, один спереди, другой сзади, не давая ей вновь приблизиться к стене. Тот, что спереди, упирался в стену ногами. На несколько мгновений между санитарами и сестрой милосердия установилось хрупкое равновесие, когда ни одна, ни другая сторона не могла одолеть противную.

– Сейчас! – щелкнул пальцами Чекель.

Все с тихим восторгом смотрели, как Клава, начав светиться, вместе с санитарами где-то на метр отрывается от пола. Для санитаров, впрочем, чем-то из ряда выходящим это не оказалось. Они дождались, когда притяжение вернется, и с удвоенной силой вцепились в обезумевшую сестру милосердия. Через две, три секунды у них получилось сдвинуть ее к дверям, а там подоспел еще и Ункучаков, старший среди санитаров, костистый и острый, как рыбий скелет. Он поймал Клаву за ноги и лишил ее опоры. Втроем санитары понесли ее из зала. Ункучаков, впрочем, задержал общее движение, чтобы сказать:

– Чего переполошились-то?

– Едет, – улыбнулся Чекель.

– Ну, едет. Тоже мне. Бди, – обронил Ункучаков Телку.

Тот кивнул. Санитары потащили Клаву наружу. Спустя несколько секунд встала и двинулась за ними Поленька. Шляпин, казаки, братья Эккеры и Дедков сгрудились у зарешеченного окна. Пехотному капитану, изъявившему желание присоединиться к больничной группе, не дал встать Телок.

– Не сейчас, – положил он руку на плечо Чекелю.

– А я могу? – спросил Чернава.

Телок набычился и качнул головой.

– Нет, ты тоже сидишь.

– Пфф! Я и отсюда все увижу!

Чернава принял независимый вид, скрестив руки на груди. Он вытянул шею, как бы заглядывая поверх голов своих больничных товарищей. Было ли ему что-то видно? Вряд ли. Тем не менее, вольноопределяющийся усердно это изображал.

– Петр Сергеевич! – обернулся от окна Дедков. – Вы идете? Я вам место держу!

Маршанский поднялся и столкнулся взглядом с Телком.

– Мне-то можно? – спросил он.

Санитар, помедлив, кивнул.

– Им нельзя, – глазами показал он на Чекеля с Чернавой. – Они беспорядок сеют. До драки дошло прошлый раз.

– Ой-ой, – вяло возразил Чекель.

– Иван Фридрихович, – Маршанский тронул Письмера за плечо. – Вы как? Не хотите глянуть?

Письмер шелестнул страницами книги.

– Все проявления похожи одно на другое, Петр Сергеевич, – сказал он. – Не вижу смысла.

– Ну, было бы предложено.

– Идите, – одними губами улыбнулся Письмер. – Ещё пропустите.

– Для меня это всегда удивительно, – согласился Маршанский.

Он поспешил к окну, где, прижимаясь к широкому подоконнику, а то и налегая на него грудью, теснились восемь человек. С одного края – Эккеры и Лещук, с другого – казаки, подпирающие Шляпина и совсем загнавшие его в угол. Отклячив зад, держал «место» в центре Дедков, не давая сузить пространство ни Перепалову с Савицким, ни воздухоплавателям.

– Пётр Сергеевич! Ну же!

– Здесь!

Маршанский втиснул свою полную фигуру в пустоту, вызвав недовольные вскрики соседей. Ребро подоконника врезалось в живот, но это было уже не так важно. За стеклом, за решёткой, в оплывающем сером дне, в мороси, на площадке, рыжей от кирпичной крошки, застыла Клава. Руки её были раскинуты, а взгляд устремлён вверх.

Санитары не держали её. Полечка стояла рядом с санитарами, оставляя между собой и подругой около двух аршин расстояния. Напитанный влагой воздух посверкивал над смотрящей в небо сестрой милосердия. Скоро посверкивания стали чаще. Электричество завивалось спиралью, опускаясь к самой земле. Спираль была то невидима, то проступала колюче и явно. Искрили капли. Вспышки то и дело озаряли клёны, растущие у ограды. Маршанский жмурился. Клёны отпечатывались на сетчатке чёрными, ветвистыми фигурами.

Санитары отступили под козырёк. Полечка осталась на месте.

– Да-а, – прошептал Дедков.

– Иже еси на небеси, – пробормотал урядник Кульков и перекрестился.

Все замерли. Маршанский вдруг ощутил сбившихся у окна людей единым целым. Он сам был этим целым. Многоруким, восемнадцатиглазым существом.

Он не дышал и ждал чуда.

Внезапно Клаву словно подкинуло вверх. Она не сдвинулась с места, но, казалось, удлинилась, вытянулась, и верхняя половина её тела приобрела синеватую прозрачность. Эта половина, раскрыв рот в беззвучном крике, закачалась в стремлении вырваться за витки спирали. Спираль зашипела в ответ злыми, электрическими сполохами.

Прыгали резкие тени деревьев и близкого фонарного столба.

Внимательный взгляд Маршанского уловил и тень Полечки, которая каждый раз при вспышке распускалась цветком в разные стороны. И шевелилась!

Удивительно!

Клава тем временем раздвоилась, и уже два прозрачных силуэта свивались под дождём, вызывая частые змейки коротких молний. Сестру милосердия зашатало, заколотило, но никто не спешил прийти ей на помощь. Она тяжело упала на колени, в мокрую крошку, и стало понятно, что прозрачные фигуры, копирующие её, существуют все же отдельно, хотя и берут из неё своё начало.

На мгновение Клава посмотрела прямо в окно – безумными, невидящими глазами, – и все они, наблюдающие за её трансформациями, отшатнулись, словно взгляд мог навести порчу.

– Им страшно! – глумливо крикнул Чекель.

Он рассмеялся.

– Алексей Макарович, придержите, прошу вас, свой язык, – вполголоса произнёс Письмер, перелистнув страницу. – Вы сегодня уже повеселились.

– Так едет же, едет!

– И что?

– И всё, – выпучил глаза на Письмера Чекель. – Всё!

Письмер качнул головой.

– Видимо, вас кто-то неправильно информировал. Я уверен, что всё только начинается.

– Ой, да-да. Мните себе, что хотите!

Маршанский, хоть и прислушивался к разговору за спиной, все же в первую очередь следил за происходящим снаружи.

Дождь, хоть и припустил, но для тех, кто находился у окна, не был помехой. Вообще, казалось, он есть вокруг, но не около Клавы. Дождевые струи, как кулисы, былисдвинуты в сторону. По копейке с носа, господа! Не пропускайте незабываемое представление!

Прозрачные фигуры, проросшие из сестры милосердия, тем временем вытянулись, стремясь как будто покинуть свою хозяйку. Электрические вспышки стали чаще и ярче. Фигуры открывали рты в беззвучном крике. Клава, покачиваясь, сложила руки на груди. Воздух вокруг нее задрожал. Капли, не долетев до земли, вдруг прыгнули вверх. Жжах! Особенно яркая вспышка объяла и растворила сестру милосердия в себе. Вспыхнули и прозрачные двойники. Секунда, другая – и свет стаял, словно снег.

На площадке осталась одна Клава. Ладони, колени, рот ее были в кирпичной крошке. Полечка подошла к ней и помогла подняться.

– Еще работает, – произнес Дедков.

Маршанский был с ним согласен.

Глава 3. Военный дневник

После Сан-Стефано и Берлина.

Простояв какое-то время в Беюк-Чекмеджи, в середине августа батарея погрузилась на пароход и по морю прибыла в Николаев, что в Херсонской губернии. Там уже мы поехали по железной дороге вторым эшелоном. Предстояло одолеть тысячу с гаком верст до Петербурга. Обратный наш путь не один в один, но повторял выдвижение бригады в прошлом году после мобилизации и смотра на Марсовом поле, устроенного командующим второй гвардейской пехотной дивизией генерал-адъютантом графом Шуваловым, и чуть ли не с теми же остановками в Харькове, Курске и в Москве.

Эшелон наш составляли открытые платформы, на которых были выставлены орудия, ящики с зарядами и повозки обоза, а также товарные вагоны для рядового состава и лошадей. Мы, как часть офицерского состава батареи, размещались в единственном пассажирском вагоне, деля его с офицерами Финляндского полка, которые всю Турецкую компанию, получалось, догоняли свои подразделения.

Места было много, ехали скучно. Весь путь обещал занять девять или десять дней. Кормились из полевой кухни. Глушили кислое румынское вино. Заработавший под Горным Дубняком контузию штабс-капитан Ставицкий мучался головной болью. Видел галлюцинации. Однажды, разбудив меня среди ночи, заявил, что мы едем прямо в ад.

В ночном сумраке его лицо казалось синим, и только глаза странно поблескивали, словно от опиумной настойки. Мне не хотелось с ним разговаривать, мне хотелось спать, но я видел, что штабс-капитан, если я его отошлю с его бреднями, разбудит подпоручика или, того хуже, двинется к «финляндцам».

– Сядьте, – сбив одеяло, я пристроил его на сиденье рядом с собой.

Ставицкий прижался затылком к стенке. Он был в сорочке и кальсонах, как, впрочем, и я. Крестик выбился из ворота и слабо серебрился.

– Что? – спросил я, спичками зажигая свечу в фонаре.

– Не доедем до Москвы, – сказал Ставицкий.

Он дышал ртом, как будто ему не хватало воздуха.

– Снова турок?

Штабс-капитан качнул головой.

– Видел, – прошептал он.

– Сергей Федорович!

– Из земли и по небу…

– Скажите яснее, – попросил, раздражаясь, я. – Или идите к черту!

Ставицкий схватил меня за руку.

– Разобьют нас! – произнес он, глядя в чуть рассеявшуюся темноту купе. – Пятая даже высадится не успеет!

– Да кто?

Штабс-капитан перевел взгляд на меня.

– А вам повезет, – сообщил он мне, вдруг улыбнувшись и блестя глазами, – вы – до самого конца.

– Какого конца?

Ставицкий схватился за ворот сорочки. Меня он, похоже, не слышал.

– Жалко, сгорю, – прошептал он.

Я встряхнул его.

– Все, Сергей Федорович, – сказал я строго, – вас ссадят в Курске. Лично прослежу, чтобы вас доставили в больницу. Ваша контузия, ей-богу…

– Сгорю, – повторил Ставицкий.

Он вдруг сунул мне в руку вчетверо сложенный бумажный листок.

– Что это? – спросил я.

– Передайте…

Ставицкий вдруг замер, прислушиваясь. Я невольно последовал его примеру, но, кроме скрипа полок, стука колес и храпа подпоручика Осипова, забравшегося спать от вскрикивавшего во сне штабс-капитана через одно купе, ничего не уловил. Хотя на слух свой никогда не жаловался и, бывало, за десяток шагов разбирал, о чем судачат канониры, едущие на гремящем возке позади меня.

Ночь была темна. Поезд шел ходко, то и дело мимо вагонных окон летели тающие клубы пара, как будто от нас шарахались эфирные создания, о которых подолгу и без умолка могла говорить моя младшая сестра Ольга. Гимназистка. Выросла, наверное, выросла уже. Ходит под ручку с кавалерами, а не с эфирными созданиями. Редкие огоньки полустанков только сгущали мрак вокруг. Домой, домой в Петербург!

– Началось, – сказал Ставицкий.

Он повернул лицо ко мне. Под глазами его пролегли круги.

– Что началось?

Ставицкий закивал.

– Да-да-да.

Он явно был не в себе.

– Я не слышу, Сергей Федорович, – сказал я. – Ничего не слышу.

– Счастливчик!

Штабс-капитан со слабой улыбкой сделал попытку погладить меня по щеке, но я перехватил его руку. Возмутительно! Мое негодование не нашло выхода в рукоприкладстве только потому, что я помнил о контузии и не совсем адекватном состоянии сослуживца. Пальцы мои как сжались, так и разжались.

– Сергей Федорович!

Я встряхнул Ставицкого, чуть не порвав ему сорочку. Голова штабс-капитана мотнулась, будто была плохо пришита.

– Началось, – повторил он.

– Очнитесь! Что началось? С чего вдруг?

Ставицкий поморщился. Видимо, я был громок.

– Николай Станиславович… – произнес он с таким выражением, будто это не он, а я явился к нему в купе.

– Да?

– Можно потише?

– Хорошо, – я понизил голос. – Вы в порядке?

Ставицкий приложил ладонь к виску. Один глаз он зажмурил, второй тем временем завел к потолку.

– Курск мы уже проехали? – неожиданно спросил он нормальным голосом.

Я кивнул.

– И Орел миновали. Подъезжаем к Туле.

– К Туле…

Штабс-капитан отнял ладонь.

Он моргнул, и я заметил, что глаз, который он зажмуривал, у него покраснел и буквально за мгновение налился кровью.

– Сергей Федорович!

– Что? – посмотрел на меня Ставицкий.

Весь белок его левого глаза был темно-красен.

– У вас кровоизлияние, – сказал я ему.

– Да? Я не знаю, – в голосе штабс-капитана появилась неуверенность, – возможно. Все совсем плохо, Николай Станиславович?

– Вы меня видите?

– Вижу.

– Одним глазом?

Ставицкий прикрыл здоровый глаз пальцем.

– Да.

– Если вы не против, Сергей Федорович, позвольте мне посмотреть, – я сдвинулся на край дивана, приглашая штабс-капитана ближе к свету.

– Сюда?

Ставицкий послушно переместился вслед за мной. На его лице, лице взрослого человека, героя русско-турецкой войны, запечатлелось какое-то детское, удивленно-испуганное выражение. Как у мальчишки, который в пылу игры не заметил, что поранился, и теперь, выслушав лекцию о жутких последствиях, которые его ждут, вынужден дать осмотреть рану.

Свеча в фонаре мерцала, видно было плохо. Я клял себя за глупость. Собственно, я мог только убедиться в наличии или отсутствии кровоизлияния. О каких-либо действиях медицинского характера, предпринимаемых в таких случаях, я не имел ни малейшего понятия.

Глаз Ставицкого казался черным. Только когда он двигал им, я мог разглядеть в темном тумане ока дыру зрачка.

– Что там? – спросил Ставицкий.

– Кровь, – сказал я. – Все в крови.

– А в руке у вас?

Штабс-капитан заметил письмо в моей ладони.

– Это ваше, – сказал я.

– Мое?

– Вы отдали его мне, но так и не сказали, кому вручить.

Ставицкий отстранился.

– Должно быть…

Его глаз жутко мерцал.

– Если хотите, возьмите обратно, – я подал ему сложенный лист.

– Н-нет, – с сомнением произнес штабс-капитан. – Пусть будет при вас. Мне будет спокойнее, Николай Станиславович.

Он отодвинул мою руку от себя.

– Как вам угодно.

Я наклонился, чтобы спрятать письмо в парусиновый ранец. Ставицкий тут же поймал меня за запястье.

– Читали? – жадно спросил он.

– Письмо?

– Да, мое письмо.

– Нет, Сергей Федорович, не читал, – я с усилием вывернул руку из его пальцев. – Не имею такого обыкновения – читать чужие письма.

Лицо Ставицкого сложилось в гримасу. Он отвернулся.

– Простите, – услышал я его сдавленный шепот.

– Кому все же передать письмо? – спросил я.

– Там не написано?

Я повертел врученный мне лист.

– Боюсь, Сергей Федорович, что вы забыли указать адресат.

– Совсем?

Ставицкий повернулся снова.

– Если только какой-нибудь тайнописью, – сказал я.

– Должно быть…

Штабс-капитан умолк, глядя на письмо. Лицо его помрачнело, под темным глазом дернулась щека, он придержал ее ладонью, словно она проявила своеволие. Верхняя губа поползла вверх и застыла в кривом оскале.

Больше Ставицкий не двигался.

– Сергей Федорович, – решился я спустя десяток секунд, – вам плохо?

Ответа не последовало.

– Сергей Федорович…

Мне сделалось не по себе. Штабс-капитан не моргал. Грешным делом я подумал, что он умер. Что кровь из порванного сосуда сначала зацепила глаз, а потом уже хлынула в мозг. Мой дядя, правда, в весьма преклонном возрасте, скончался от апоплексического удара. Случилось это при мне. И он также замер с лицом, сведенным в жуткую гримасу внезапной болью.

– Сергей Федорович?

Клянусь, я услышал, как у Ставицкого захрустели шейные позвонки. Он медленно повернул ко мне голову. Взгляд его при этом оставался расфокусированным, невидящим. Верхняя губа еще приподнялась.

– Больно? – спросил я.

Глупый был вопрос, конечно. Но в тот момент я совсем не думал о том, что спрашиваю. Мне попросту было страшно.

Щелк!

Челюсть у Ставицкого с громким звуком отвалилась.

– Ты ничего не знаешь о боли, – произнес он вдруг чужим, низким голосом.

– Сергей Федорович!

Я стиснул пальцы на его плече, но штабс-капитан легко освободился от моей руки.

– Но еще узнаешь! – надвинулся он.

Налитый кровью глаз заглянул в меня.

Челюсть Ставицкого защелкала, словно он задумал перекусить мне горло. Щелк! Щелк! Щелк! Штабс-капитан падал на меня всей тяжестью тела, и я почему-то никак не мог ни отпихнуть его, ни хотя бы оттянуть в сторону за сорочку. Пальцы скользили, словно Ставицкий был измазан в масле, грудь его была холодной, живот – горячим.

– Сергей Фе…

Каким-то чудом мне удалось высвободить локоть левой руки и упереть его штабс-капитану под кадык. Челюсть щелкнула раз, другой и остановилась, приоткрывшись, полная слюны, будто в нерешительности.

– Боль, – произнес Ставицкий.

И вывалил язык.

– Хватит!

Я завел колено и отпихнул штабс-капитана к стенке купе. Он ударился затылком, вдруг обмяк и беззвучно, кулем, свалился на постель, головой к окну. Я поспешил оказаться на ногах. Сверху вниз я смотрел на Ставицкого, босой ступней подгребая к себе ранец. В ранце у меня, кроме всего прочего, лежал старый ремень и несколько косынок для перевязки. Я всерьез намеревался связать штабс-капитана.

Если он, конечно, не умер.

– Сергей Федорович, – все же решился позвать его я.

Разбудить, что ли, подпоручика? Сдали бы вдвоем Ставицкого в Туле. Или стоит дотерпеть до Москвы? Во всяком случае, доложиться господину подполковнику следует обязательно.

Я поднял ранец и письмо, выпавшее на пол во время борьбы со штабс-капитаном.

Письмо оказалось подмокшим с уголка от слюны. Я вытер его и спрятал в отделение ранца к документам, корпии, чаю и сахару, что еще оставались у меня. Все же жалко, что нет адреса. К кому писал Ставицкий? К жене? К родителям? К невесте? Штабс-капитан не распространялся о личной жизни и вообще слыл в батарее человеком загадочным и мрачным, со своеобразным чувством юмора, который, наверное, можно назвать кладбищенским. Во время боевых действий в нем, как огонь, вспыхивал азарт, и он чертом скакал от канонира к канониру, от фейерверкера к фейерверкеру, хлопал их по плечам, выставлял прицелы, ни с того ни с сего всхохатывал и чуть ли не целовал орудия после каждого удачного выстрела. Голос его звенел сквозь выстрелы и звуки боя: «Бей! Бей! Граната у тебя вместо головы! Руку бы тебе оторвать! Мертвецы вокруг! Шрапнель заряжай!».

После контузии же, благо вскорости договорились с турками о мире, он ходил тихой тенью в накинутом на плечи мундире и, казалось, больше любовался красотами природы, чем участвовал в походе и повседневной деятельности батареи. Деятельность, впрочем, была больше бумажная. Мы стояли бивуаком. Вся Лейб-гвардии Вторая артиллерийская бригада, и наша вторая батарея, естественно, в расположении около Беюк-Чекмедже готовилась к погрузке на пароходы.

Уже тогда странности в поведении Ставицкого должны были меня насторожить. Но я крутил роман с одной симпатичной дамочкой, и штабс-капитан занимал меня куда меньше, чем особь противоположного пола.

Однажды, когда я предавался сладким мечтам об уединении с предметом моего романтического интереса и бесцельно бродил по местности, то под деревом в некотором отдалении от палаток обнаружил мрачного Ставицкого. Был день, наверное, около двух часов по полудни, яркое, белое августовское солнце грело мир, и только штабс-капитан смотрел на него с прищуром, словно видел в нем своего личного врага и хотел убить.

Незаметно отвернуть у меня не получилось, Ставицкий меня заметил и безошибочно угадал мое настроение.

– Весь в томительном ожидании, Николай Станиславович? – спросил он.

Он сидел, спиной опираясь о дерево, и руки его безвольно лежали на коленях. Без мундира. В одной нательной рубашке.

– Не вижу в этом ничего плохого, – ответил я. – А вы?

– Я тоже, – кивнул штабс-капитан.

Он помолчал, но потом, видимо, для ясности, добавил:

– Совершенно ничего плохого не вижу. Все еще впереди.

– Впереди? – Я не воспринял его слова всерьез. – Впереди мир, Сергей Федорович. Уж турки, кажется, нынче выдохлись.

– Турки… – странно произнес Ставицкий.

– А кто еще? Англичане?

– Эти?

Штабс-капитан шевельнул лицом. Ладонь его чуть приподнялась, вялым жестом он отмел англичан, как грозящую нам силу.

– Кого же вы боитесь, Сергей Федорович? – спросил я.

Ставицкий повернул голову от солнца. Его глаза были пусты. И, видимо, от долгого наблюдения за светилом в уголках глаз дрожали слезы.

– Недолго осталось, – сказал штабс-капитан. – Проведите это время, как знаете.

– Вы, надеюсь, не мораль мне решили…

– Нет.

– Тогда желаю оставаться.

Я откланялся, непродолжительное время дивясь странной хандре штабс-капитана.

А сейчас смотрел на находящегося без сознания Ставицкого в затруднении и думал, не связать ли мне его ремнем и простынями. Во всяком случае, в том состоянии, которое мне довелось увидеть, он был определенно опасен для окружающих.

В самом деле ведь хотел меня укусить!

И глаз этот. Он поблескивал из-под века алым. Казалось, что там, под веком, страшная рана, дыра, выбитая пулей или осколком, жуткая пустота в коростах сгустившейся крови, налипших по краям.

Вздохнув, я решил начать с ног. В конце концов, я спасаю не только себя, но и Ставицкого от возможности совершить нечто такое, от чего ему самому станет тошно, когда он придет в себя.

Я вытянул сбитую в «гармошку» простыню из-под штабс-капитана. Скрутив ее, просунул под ноги лежащему и охватил их двойной петлей у щиколоток. Потом несколько ослабил, завязав концы простыни так, чтобы у Ставицкого получилось хотя бы слегка перебирать ногами, словно он был арестант, заключенный в ножные кандалы. Видел я, как этих товарищей грузили под Петербургом по вагонам.

Впрочем, сравнение, пришедшее в голову, мне не понравилось. Ну какой из штабс-капитана каторжник? Убил он кого-то? Ограбил? Ведь нет.

Я затянул узел, поднял голову и встретился со штабс-капитаном глазами.

– Вяжете? – спросил он.

На губах его плясала улыбка.

– Вяжу, Сергей Федорович, – кивнул я, сглотнув внезапно накопившуюся слюну.

– А ведь я в сознании, – с укором произнес Ставицкий.

Кровавый глаз его поблескивал, но оставался полузакрыт, и выражение лица, пожалуй, можно было назвать насмешливым.

– В своем ли?

– В своем, в своем.

– Тогда прошу, развязывайтесь уж сами.

Я отклонился, ожидая дальнейших действий штабс-капитана. Тот смотрел на меня, словно я задал ему задачку из гимназического учебника по арифметике. Вроде и легко, но что, если есть подвох? Кожаный ремень я держал в кулаке. Латунная пряжка с рельефным гербом холодила костяшки.

– Если уж вы так уверены…

Ставицкий приподнялся и протянул ко мне руки, вывернув запястья.

– Что? – нахмурился я.

– Завершайте начатое, – сказал штабс-капитан. – Ноги вы мне связали, Николай Станиславович, ремень приготовили. Пожалуйста.

Он качнулся. Руки его почти задевали пряжку ремня.

– Сейчас вы как раз вполне разумно разговариваете, и я не вижу… – начал я.

– Полноте! – оборвал меня Ставицкий. – Ничего вы еще не видели. Но увидите, – он покивал с таким видом, будто прозревал будущее. – Столько всего увидите, сами не рады будете.

– Вы опять за свое?

– Конечно!

– Ну, тогда не обессудьте.

Вздохнув, я решился, накинул ремень поверх запястий штабс-капитана, ловко перехватил снизу и, придерживая, стал мотать, плотно соединив его руки. Аршин с четвертью всей длины. Ставицкий наблюдал с улыбкой. Его, казалось, не волновала собственная судьба. Правда, он же сказал мне, что сгорит. А если в этом будет не чья-то посторонняя, а сугубо моя вина? Потому что я его связал.

Я перестал мотать, подумав об этом.

– Что? – спросил штабс-капитан.

– Не уверен, что я поступаю правильно, – сказал я.

– С чего бы?

– Вы сказали…

Я не успел договорить. Наш паровоз издал протяжный гудок, полный, как мне показалось, тревожных нот. По всему составу прокатилась дрожь. Мы подтормаживали. Противный скрежет и визг тормозов распространились по вагонам.

Нас дернуло.

Ставицкий прижался к боковой стенке. Кровяной глаз его раскрылся и смотрел вверх. В одном из купе что-то с грохотом упало, и я забеспокоился, не подпоручик ли Осипов это был. Хотя, скорее всего, какие-то вещи слетели с полки. В дальнем конце вагона стукнула дверь. Кто-то громко произнес:

– Господа! Никто не знает, что случилось?

– Нет! – отозвался я, выглянув из купе и уловив в проходе освещенную фонарем фигуру. – Надо искать кондуктора!

Ставицкий тем временем освободился от ремня и теперь сноровисто сматывал простыню со своих ног.

– Началось, Николай Станиславович! – возвестил он. – Началось!

– Вы куда? – спросил я.

– Наружу!

– Зачем?

Надо сказать, я растерялся и наблюдал за ним, не предпринимая никаких действий. Живость Ставицкого меня неприятно поразила. Мне казалось, что он чуть ли не при смерти. Во всяком случае, я не наблюдал, чтобы люди после апоплексического удара так быстро вставали на ноги. Глаз штабс-капитана восторженно сверкал.

– Не в вагоне же! – непонятно пояснил мне Ставицкий.

Вручив мне скомканную простыню, он двинулся прочь. Я подумал, что он вернется в свое купе, хотя бы для того, чтобы одеться. Но штабс-капитан, как был, в кальсонах и рубашке, побежал к выходу из вагона.

– Стаскивай орудия! – загремел его голос. – Канониры! Фейерверкеры! Бомбардиры! К бою!

Тут уж я опомнился.

– Сергей Федорович!

Сумасшедший! Какие орудия? Какой бой? Я сделал несколько шагов за Ставицким и только тогда сообразил, что, собственно, являюсь таким же человеком в исподнем, как и он. Стоило ли выбегать не одетым? Ну, штабс-капитан понятно, у него что-то с головой, последствия контузии сказываются, но я-то?

Если вдоль состава перед подчиненными побегут в кальсонах два офицера второй батареи Лейб-гвардии второй артиллерийской бригады, у полковника Де Роберти, Александра Валентиновича, нашего командира, наверное, случится нервный тик. А если один будет кричать: «Стаскивай орудия!», тогда как другой, в противовес первому, станет надрывать горло: «Прошу не слушать Сергея Федоровича!», Александр Валентинович, пожалуй, прикажет кому-нибудь застрелить нас обоих.

Ну, остановился поезд. Мало ли.

Я вернулся в купе. Без спешки натянул штаны, без спешки надел мундир, без спешки защелкнул пряжку на поясе. Давайте-давайте, Сергей Федорович, с толикой злорадства думалось мне, вас и без меня скрутят. Я лишь выйду и полюбуюсь вашей оказией. Если поезд, конечно, раньше не наберет ход.

Я с недоумением прислушался. В купе пробивался странный, неуспокаивающийся гул голосов. Казалось, чуть ли не вся батарея, триста с лишним душ, высыпала наружу, в ночь. Неужели действительно случилось что-то из ряда вон выходящее? Может, один или несколько вагонов сошли с рельс? И теперь несчастных спасают? Но, господи, не нападение же произошло! Откуда здесь, под Тулой…

Я шагнул в проход и приник к окну, рассчитывая разглядеть хоть что-то в ночной августовской темени. Увидел я кусты и деревья, подсвеченные светом вагонных ламп. На железнодорожной насыпи и в кустах мелькали полуодетые люди. Левее, под светом поднятого высоко над головой фонаря, выводили лошадей. Звонко громыхнул борт, позволяя скатить артиллерийское орудие с платформы.

Да что происходит-то?

Я поднял взгляд выше и увидел зарево, оранжевой дугой рассыпавшееся по небу. Пожар? Горит лес? Город? Моргали звезды.

– Изготовить орудия к стрельбе! – услышал я.

Голос был вовсе не Ставицкого.

Да что они там, с ума, что ли, все посходили? – взвилось во мне. С кем собрались воевать? Крестьяне восстали? Или оружейники? Я шагнул к выходу из вагона, но придержал шаг, заметив, что небо украсили многочисленные мерцающие огоньки.

Это что?

– Господа, что случилось?

В дальнем конце вагона приоткрылась дверь купе, и в проходе показалась голова одного из офицеров Финляндского полка.

– Стоим, – ответил я.

Офицер выпростал руку и потер лицо, то ли сонное, то ли пьяное, разобрать в полутьме было невозможно.

– А почему? – спросил он.

– Не знаю.

Я вглядывался в огоньки, которые зарождали во мне смутное беспокойство. Они увеличивались в размерах. Стекло под ладонью вдруг мелко задрожало. Я поморщился. Боль, как гвоздь, стукнула в висок.

– И что вы думаете по этому поводу? – спросил все тот же офицер.

В штанах и рубашке он выбрался в проход и, покачиваясь, склонился к окну. Он несколько раз стукнул в стекло пальцем.

– Возможно, авария, – сказал я. – Сход вагонов.

– Уже Москва?

Из купе высунулась вторая голова. Офицер в проходе повернулся к ней.

– Не уверен, господин поручик, – произнес он. – Или вы, милостивый государь, об этом другого мнения?

Голова икнула.

– Определенно! – сказала она, моргнув. – Я считаю…

Краем глаза я уловил стремительный голубоватый росчерк, протянувшийся с неба к вагону, но не успел даже присесть. В следующий момент все потонуло в ужасающем грохоте. Меня легко, как пушинку, швырнуло к тамбуру, при этом хорошо приложив плечом о боковую деревянную панель, а затем и об пол. Досталось также и голове. Вагон вздрогнул, как раненое животное. Стекла повылетали из окон, и осколки усыпали меня колким дождем.

Я заскреб ногами, скукожившись и обхватив себя руками. В уши словно натолкали ваты. Глаза я плотно зажмурил.

– А-а… У-у…

Я едва слышал самого себя. Нет, это совсем не походило на войну с турками! Пол вагона все вздрагивал подо мной. Но казалось, что теперь это не отзвук ранения, а остаточные судороги уже мертвого существа.

Было ли страшно? Да.

Встать! – сказал я себе. Встать, капитан Коломар!

Мне удалось рывком сесть. Осколки стекла, мусор и щепки стекли с меня грязным потоком. Я прищурился, стараясь в мутном, полном пыли и дыма воздухе разглядеть, что произошло. Буквально в метре отменя танцевали языки голубоватого пламени. Они лизали дверь моего купе и оконную раму.

За дверью и рамой вагона больше не существовало. Просто не было! Я видел вздернутый вверх рельс и площадку соседнего вагона метрах в двадцати дальше. Еще дальше с насыпи сползала платформа с горящей обозной повозкой.

Я помотал головой. Тронул затылок. Пальцы оказались влажные, в крови. Что же делается? Это по нам бомбой? Или чем-то другим? Голубоватое пламя резало глаза. Я с трудом поднялся. На моих глазах еще несколько росчерков ударили в застывший на рельсах состав. Взметнулось пламя, подлетели вверх колесные тележки, половина лошади взбила воздух копытами. Дождь из сора, листьев и щепок просыпался вниз.

У меня вдруг прорезался слух, и я застыл.

Вокруг трещало дерево, скрежетал металл, посвистывали осколки, гулко бумкали разрывы. Ночь вспыхивала холодными огнями. В мешанине звуков то и дело взмывали отдельные крики и лошадиное ржание. «Трубку! Трубку!» – кричал кто-то, видимо, требуя то ли ударную, то ли дистанционную трубку для гранаты.

Похоже, кому-то удалось спустить орудие с платформы, и мы пытались стрелять в ответ. Только вот по кому?

Я заглянул в свое купе и обнаружил, что места, на котором я спал, больше не существует. Белье, вещи, ранец пропали, будто их и не было. Стенка вагона обрывалась в темноту. Единственное, что я подобрал, это нательную рубаху, оказавшуюся без рукава.

Сразу ее и выкинул.

Удивительно, но уцелевшая половина вагона так и осталась стоять на рельсах. Я спрыгнул вниз, едва не поскользнувшись на шпалах, которые были залиты чем-то темным и скользким. Судьба «финлядских» соседей, что находились в той половине, которую смело на моих глазах, почему-то меня совершенно не тяготила. Живы ли, ранены, я об этом даже не задумался, вычеркнув их из памяти. Я понимаю, что это дурно, и выставляет меня жестоким, бездушным человеком, но и врать о себе не считаю нужным. Было.

Возможно, сказалась травма головы, но, скорее всего, все вокруг выглядело настолько нелепым и нереальным, что я просто не мог поверить в то, что это происходит со мной наяву. Мысль была одна: «Что же это? Что?».

Какие уж тут «финляндцы»?

Обломки усеивали рельсы и насыпь. Синим пламенем горело дерево неподалеку, освещая кусты и землю, словно разрытую гигантскими лапами. Позади, метрах в десяти от меня, смотрела в небо тележка перевернутой платформы. Огонь плескался тут и там, облизывал остатки вагонов, вылетевшие рамы, двери, куски обшивки. Искры роями носились в воздухе. Пока я брел, несколько ящиков попались мне под ноги. Каблуком я разбил фонарь с потухшей свечой, не разглядев его в ночной мгле.

Потом я наткнулся на мертвеца. Мертвец лежал на животе, широко раскинув ноги. Голова его была обгорело-черной. Еще несколько мертвецов я встретил в канаве у насыпи. Они казались комками мрака в своих темных мундирах. Отблески света ползали по суконным складкам, затылкам, лицам, скрюченным пальцам.

Я попятился.

– Эй! – крикнул я, желая услышать хоть чей-то ответный возглас.

Совсем недалеко громыхнуло. Клубком вылетел из дула огонь. Клуб порохового дыма поплыл и белой, исчезающей ватой осел в кустах. Раздались отрывистые команды. Расчет устанавливал откатившееся орудие для нового выстрела.

Что творится? Что, черт возьми, творится? Я ничего не понимал. Я только чувствовал, что к этому каким-то боком причастен Ставицкий. Он же предсказывал, что мы так и не доедем до Москвы.

– Господа…

Я шагнул к копошащимся на земляном пятачке канонирам, зарядным ящикам, заднику повозки и силуэту девятифунтовой пушки.

Бумм!

Синий огонь вспыхнул, прорвался из-под земли. Пушка подпрыгнула. Будто никуда не годные крылья соскочили колеса, правое – вправо, левое – влево. Рассыпались, разлетелись люди, банники, кепи, сапоги. Высоко, низко. Гранаты, заряды со шрапнелью брызнули из разбитых ящиков. Огонь испятнал шаровары и мундиры.

Меня отбросило обратно к остаткам вагона и шмякнуло о землю так, что я задохнулся. Что-то шлепнулось рядом. Несколько капель попали на лицо. Вода? Кровь? Должно быть, кровь. В сомкнувшемся вокруг мраке было не разобрать.

Меня вырвало.

Потом земля и небо поменялись местами.

Нет, нет, это не значило, будто меня перевернуло и поставило на голову. Я очень хорошо это помню. Я лежал как лежал, с кислым запахом рвоты во рту, с ощущением, будто в грудь попала граната, а вот земля из-под меня ушла. Буквально. Пропала. Я оказался в холодной пустоте, свет где-то внизу, вокруг темень.

Я еще, дурак, голову задрал.

И увидел землю под ночным покровом, редкие огоньки, реку, блеснувшую под луной, изгиб нашего состава, то и дело расцветающего синими сполохами, летящие вагоны, фигурки людей и лошадей. Но стоило мне опустить взгляд, как земля отдалилась, отпрыгнула вверх, в ушах засвистел воздух. Падал я или возносился, сказать было сложно при том, что земля оставалась наверху. Я орал. Неслись, сталкивались облака, похожие то на пух, то на плесень. Мое лицо, мундир и шаровары скоро сделались влажными. Ветер как мокрой тряпкой бил по щекам и дергал за волосы.

Справа внезапно сверкнуло, вспышка обожгла глаза. Не переставая лететь, я заорал еще громче.

Вспышки стали возникать повсюду, близко и далеко, большие и маленькие, надо мной, подо мной, подобные бутонам, они выпускали лепестки синего огня. Тяжелый, наполненный жаром и светом воздух обмял меня с одной стороны, с другой.

Потом жахнуло где-то за спиной.

На какое-то время я, возможно, потерял сознание, но промежуток этот был совсем коротким, поскольку очнулся я все еще в небе. Внизу, под ногами, я разглядел темное пятнышко, которое все увеличивалось в размерах, пока я приближался. Я был уверен, что это земля, небольшой ее островок, фрагмент, и всеми силами стал желать, чтобы меня направило прямо к нему. Что со мной станет, если я упаду на землю с безумной высоты, на которой оказался, почему-то не пришло мне в голову.

Вокруг меня протянулись какие-то черные, смоляные нити. Небо потемнело, слабо светящиеся силуэты очертились в нем. Эти силуэты скользили между нитями, то приближась, то отдаляясь, и в них было мало человеческого. Больше всего они напоминали мне гибкие змеиные скелеты, заключенные в прозрачную оболочку. Правда, не имели они ни голов, ни хвостов. Вместо них оконечности вздувались утолщениями, средоточиями мрака, в котором как будто происходило постоянное движение.

Почему я считаю нужным упомянуть это?

Потому что несколько мгновений из тех страшных минут, что я летел, я смотрел прямо в этот мрак, и мрак смотрел на меня в ответ. Мне чудился хищный оскал там, в его глубине. Мне чудилось желание сеять смерть. В конце концов, меня затрясло от яростной, направленной на меня же ненависти.

Четыре силуэта, изгибаясь, приблизились ко мне, но потом неожиданно отпрянули, словно их что-то испугало, или, как пришло мне на ум позже, повинуясь какой-то неслышной команде. Меня же развернуло к земле. Воздух сделался упругим, почти твердым. Он исхлестал мне лицо, выдавил из глаз влагу и затолкал мой крик мне же в глотку. Мундир расстегнулся, и его чуть не сорвало с меня. Две пуговицы серебряными искрами канули в вышине. Меня перевернуло, потом перевернуло еще раз.

Земля приблизилась. Она была темна, но, смаргивая слезы, я видел огни и холмы, подсвеченные этими огнями, видел поле, в котором горели синие костры, видел росчерки, проплывающие над землей, сломанную змею состава, выбитые из сцепки вагоны и платформы, обломки, усеявшие насыпь, фигурки людей, какие-то из них перемещались, суетились у плюющихся огнем орудий, какие-то были неподвижны и, возможно, неподвижны навсегда.

Я даже успел подумать: это мой поезд или другой?

Скорость вдруг возросла. Меня повело левее, пронесло над верхушками деревьев, над самыми верхними ветвями, и я, наверное, только чудом их не задел. Мелькнула речная гладь, выкатила луна, впереди и внизу открылась прогалина, светлая песчаная проплешина. Но меня не опустило в нее, я пролетел дальше, к железнодорожной насыпи. В язычках синеватого пламени прямо по курсу возник разбитый вагон.

Я затормозил над ним и увидел человека, лежащего неподалеку.

Меня медленно повлекло к нему. Человек полулежал среди обломков, на нем были шаровары и мундир. Нательная рубашка белела в воротном вырезе. Человек поднял руку, закрываясь от близкого разрыва. Рот был приоткрыт. Глаза закатились. Молодое лицо было в царапинах и каплях крови, видимо, чужой. Оно вдруг показалось мне странно знакомым, но блики огня не давали мне опознать его.

А потом вдруг меня притянуло к нему, и я почувствовал, что меня словно уминают внутрь этого тела. Старательно и рьяно. Как банник в ствол, как табак в трубку. Вкручивали, как ударную трубку в гранату. Господи! – понял я. Это ж я. Это я возвращаюсь в себя же!

Так я снова стал я.

На этом, пожалуй, данную запись можно закончить.

Глава 4. Жарнаков

Приехали в двенадцать.

Лишний час ушел на объезд разлившегося ручья. Но Жарнакову было и хорошо. Он проснулся почти трезвым, с теплым туманом в голове. Правда, от самогона во рту все еще стоял мерзкий привкус. Как будто он съел мышь. Или не мышь, а крысу, несколько дней уже мертвую.

Дождь не прекратился, но поутих.

– Господин доктор, а, господин доктор, – повернувшись, тронул пассажира рукой Федор, – подъезжаем.

– Да? Хорошо.

Жарнаков выпрямился, вылупился из брезента, как какое-нибудь насекомое. Потянулся и заморгал. Оштукатуренная, серо-голубая стена тянулась по левую сторону от повозки. Она возникала из мороси, из штриховки дождя и, казалось, продолжалась в никуда. Они следовали за ней, не отдаляясь. Над стеной взмывали стволы деревьев. Штукатурка местами отслоилась, осыпалась, обнажая коричневую кирпичную кладку. Возможно, то были следы ленивой осады, когда нападающим хватило нескольких пушечных выстрелов, лишь попортивших стену, чтобы отказаться от идеи штурма.

Что за глупые мысли?

– Федор, вода есть у тебя? – спросил Жарнаков, мучаясь привкусом во рту.

Возчик поднял голову к небу.

– Мало вам воды, господин доктор?

– А попить?

– Попить? Так вы язык высуньте…

– Тьфу на тебя! – раздражился Жарнаков. – Тебя как человека спрашивают!

– Вы потерпите чуток, господин доктор, – сказал Федор миролюбиво. – Тут осталось-то. Вон уж и ворота.

– Ворота?

Жарнаков привстал.

Впереди действительно желтел столб с подвешенным на железке фонарем и с пояснительной табличкой под ним, дальше виднелись кованые, темные воротные створки, отведенные внутрь больничной территории. За правой пряталась будка сторожа с узким окошком. Проглядывали красноватая подъездная дорожка и серое, низкое одноэтажное здание с треугольным фронтоном на четырех колоннах и башенкой флигеля, прилепившейся к нему с краю. Сквозь морось здание казалось заброшенным.

– Ну-ка, Людка, поддай.

Федор тряхнул вожжами, лошадь фыркнула, махнула хвостом по крупу, но пошла быстрее, и повозка, качнувшись, с разгона одолела лужу, раскинувшуюся прямо перед воротами. Брызги полетели в стороны. Столбы и створки остались позади.

По мере того, как здание больницы приближалось, мнение Жарнакова о месте, в котором ему придется работать, правилось в лучшую сторону. Больничный фасад выглядел подновленным и аккуратным. Свежо белели колонны. Карнизы и водосточная труба блестели новой жестью. В некоторых окнах теплились огни керосиновых ламп.

Нет, неплохо, подумал Жарнаков. Он заметил, что за колоннами у парадных дверей топчутся несколько человек, по всему, видимо, ожидающих его прибытия. Это тоже было приятно. Хотя, конечно, он бы не возражал, если персонал построился прямо у широких ступеней. По ранжиру, так сказать. Исполняющий обязанности, лечащий врач, медсестра, санитары, заведующий хозяйственной частью. Но дождь, дождь, в другой раз.

В большое, забранное решеткой окно выглядывал мужчина в пижаме. Явно пациент. Фигуры он был грушеподобной, круглолицый, стеснительно улыбающийся.

Один. А где остальные?

– Тпр-ру!

Возчик натянул вожжи, останавливая повозку. Худой молодой человек в костюме тут же отделился от остальных встречающих и сбежал от колонн к пассажиру. Было ему не больше тридцати. Отличали его щегольская бородка и небрежение головным убором. В руке у него был зонт.

– Михаил Андреевич?

– Он самый, – кивнул Жарнаков.

– Рады вас приветствовать. Антонов, здешний регистратор, – представился, наклонив голову, молодой человек и раскрыл зонт над приехавшим. – Мы уж заждались.

Жарнаков благосклонно кивнул.

– Благодарю.

Он поднялся с сиденья. От колонн смотрели в его сторону. Расстояние, впрочем, не давало уловить общее настроение.

– Вы как? – спросил регистратор, отступая и давая Жарнакову проход. – Сначала размещение, потом обход? Или как-то иначе?

– Еще не решил.

Жарнаков потянул за собой сумку, повесил ее на плечо.

– Конечно-конечно.

Регистратор переместился вбок, не забывая держать зонт над головой доктора.

– Обед у нас ближе к часу дня, – заговорил он, демонстрируя в улыбке кривые зубы. – Но если вы голодны…

– Федор, – повернулся Жарнаков, – чемоданчик мой прихвати, будь добр. Что-то я запамятовал.

– Один момент!

Возчик соскочил на землю, высвободил чемодан из-под брезента и потопал за Жарнаковым вслед.

Широких ступенек, ведущих к парадному входу, было четыре. Дальше навис портик. Жарнаков шагнул между колонн.

– Здравствуйте, – сказал он собравшимся.

Он постарался сделать лицо как можно более добродушным и внимательным, но вынужден был признаться себе, что совсем не различает, кто находится перед ним. Слишком шумно, слишком суетно и пестро, несмотря на обилие белых халатов. К тому же все разом кинулись выражать свое отношение. Пятеро? Шестеро? Семеро? Силуэты склонялись, блестели глаза, открывались рты.

Ни черта не разобрать!

– Михаил Андреевич!

– От всей души!

– Как нам вас не хватало!

Жарнаков кивнул.

– Господа! Дамы! – Он спрятал свою временную слепоту за широкой улыбкой. – Очень рад познакомиться. Очень рад! Но думаю, лучше продолжить знакомство в здании. Очень, видите ли, не люблю находиться под дождем.

Предложение было встречено с энтузиазмом. Силуэты изогнулись, расступились, высокие двери треснули щелью.

Пожалуйста!

– Сюда!

Регистратор раздвинул створку шире. Там обнаружился крупный, угрюмый санитар, который, моргнув, тут же отступил в сторону, открывая короткий сумрачный вестибюль, пол которого был в шахматном порядке выложен черной и белой плиткой. Выступ слева, двери справа. Свет от керосиновых ламп желтил стены. Оконный свет боролся с керосиновым, но ввиду дождя снаружи проигрывал без шансов.

– Это наше заведение, – сказал кто-то.

Жарнаков не разобрал, кто. Стряхнув капли с шелковых секций ему под ноги, Антонов щелкнул механизмом зонта.

– Павел Сергеевич! – с упреком пробасили сбоку.

– Простите!

Регистратор отряхнул мокрый рукав Жарнаковского пальто. Произошло коллективное движение, в процессе которого доктора немса как бы невзначай внесло внутрь. Он встал на клетках, щурясь на обступивший его коллектив. Сзади упирался чемоданом под коленку Федор. Шире улыбку, шире!

– Места-то дайте!

Тот же деятельный бас потребовал пространства. Жарнакова вдруг отпустило. Он ощутил себя с макушки до пяток и кончиков пальцев на ногах. Вздрогнул, встряхнулся. Обернулся к возчику, заключая в поле зрения его бородатую физиономию.

– Все, Федор, можешь ехать.

– Так я, господин доктор, при больнице существую, – ответил Федор. – Мне ехать некуда нынче. Я вас привез.

Жарнаков кивнул.

– Тогда стой.

Он обнаружил, что жаждет знакомств и деятельности. Не так все и сложно оказалось. Теперь расположиться, кабинет, общие дела. Впечатление составится за три, за четыре дня, а там уже можно…

Нет, с этой мыслью погодим.

– Постройтесь, пожалуйста, – махнул рукой Жарнаков.

Силуэты перед ним вылепились в людей. Стало совсем легко, весело. Шикая друг на друга, люди перемещались, пытаясь составиться в шеренгу. За ними белел окрашенный, узкий стол, видимо, используемый дежурным врачом или санитаром, и стыла в нише каталка, застеленная клеенкой.

На столе стоял стакан в подстаканнике.

– Серафим Александрович…

– Я куда? Я сюда?

– Домна Петровна…

– Я сорок пять лет уже Домна Петровна!

– Вы просто ближе ко мне. А Павел Сергеевич за вами.

– Радим, вы за мной.

– Иван Николаевич, вы своих дальше…

– Федор! Федор, вы – последний.

Федор мокрой, капающей тенью проследовал мимо Жарнакова и встал с дальнего краю. Строй получился внушительный, восемь человек. Доктора немса ели глазами.

Ух, какие!

– Это все? – спросил Жарнаков, оглянувшись. – Весь персонал?

– Еще Дмитрий э-э…

– Богуславович, – подсказали замешкавшемуся.

– Да, Дмитрий Богуславович дежурит у палат. Он – санитар.

– Санитар, – покивал Жарнаков, почесав висок. – То есть, всего – девять человек?

Ему стало жарко, и он расстегнул пальто.

– С вами – десять, – услышал он.

– Десять.

– И повариха, тетя Тоня, – добавил регистратор, качнувшись вперед.

– То есть, одиннадцать?

– Одиннадцать, Михаил Андреевич.

Жарнаков улыбнулся.

– Что ж, давайте знакомиться.

Он подошел к мужчине с бородкой и в пенсне, протянул руку. С левого края, первый, видимо, по старшинству.

– Жарнаков, доктор немса. Ваш новый начальник, смотрящий врач.

Мужчина повел головой, словно ему был тесен ворот халата.

– Э-э, Харитон, Александр Иванович, замещал, так сказать… Врач. Терапевт. Так сказать, общей практики.

Он оказался обладателем баса и осторожного рукопожатия. Жарнаков задержал чужую ладонь в своей.

– Разрешите?

– Конечно, – с готовностью приблизил лицо Александр Иванович.

Глаза его через пенсне казались слегка испуганными.

Жарнаков вгляделся. Жизнь Александра Ивановича потекла в него ручейком, вспыхивая, проворачиваясь эпизодами и памятными событиями. Ничего примечательного Жарнаков не обнаружил. Провинциальный городок на северо-западе страны, Императорский Дерптский университет, женитьба на девушке на два года старше.

Жарнаков шевельнул ноздрями. Да, это конечно. Алкоголем попахивало. Водкой. Медицинским спиртом. Дряблая кожа, прожилки, красноватые белки. Для человека, оказавшегося в таком глухом уголке, не удивительно.

– Пьете? – спросил Жарнаков.

Вытянутое лицо Александра Ивановича отобразило некоторое смущение.

– Что сказать? Пью.

Жарнаков кивнул.

– И развелись поэтому.

– Скорее, жизненные обстоятельства не способствовали.

Жарнаков молчал. Перед его мысленным взором соткалась худая, рыжеволосая женщина с мелкими чертами лица. Она, неслышно выговаривая, хлестала призрак Александра Ивановича по щекам, потом била посуду.

Осколки под ногами – белые, с острыми краями.

– Нет-нет, – заторопился, загудел, обрел живость собеседник, – не поймите неправильно! Я вовсе не осуждаю Ларочку! В большей… в подавляющей степени это моя вина! Я, к сожалению, не уделял ей должного внимания.

– Я вижу, – сказал Жарнаков.

– Да, – вздохнул Харитон.

Жарнаков улыбнулся, подбадривая врача.

– А здесь вы уже…

– Три года!

– То есть, прижились?

– Вполне, Михаил Андреевич. Места тихие, располагающие к созерцанию природы и очищению души. – Взгляд Александра Ивановича на мгновение выцвел, провалился в себя. – Рыбалка здесь замечательная, грибы…

Жарнаков еще секунду-две смотрел в Харитона. Бесхитростный, открытый человек. Жалкие секреты, глупые поступки. Ничего подходящего. Комнатка во флигеле, кабинет, стеклянный шкаф, стаканчик, стаканчик, стаканчик…

– А обязанностями манкируете, – покачал головой Жарнаков.

– Так Александру Ивановичу и смысла нет палаты обходить, – вступилась за Харитона стоящая рядом крупная женщина. – Если что и случается, то по вашему профилю.

– Ага.

Жарнаков прищурился. Он сделал шаг от Харитона в сторону и оказался прямо напротив женщины.

– Жарнаков, – представился он, – Михаил Андреевич.

– Соболева, Домна Петровна, – ответила женщина.

Смотрела она без страха и без интереса. Жарнаков для нее, похоже, был просто очередным доктором немса.

– Вы…

– Старшая сестра.

– Старшая сестра… – повторил Жарнаков.

Женщине было за сорок. Коричневое платье с белым передником. Большая грудь, крепкие ноги и руки. Лицо – грубоватое, широкоскулое. Щеки морщинистые, глаза небольшие, темные, волосы уложены под чепец.

– Значит, вы подменяете Александра Ивановича, когда он… хм, не в настроении? Ходите по палатам?

Женщина кивнула.

– Хожу.

– Сколько уже состоите здесь старшей сестрой?

– С заполнения больницы в семьдесят втором.

– То есть, почти десять лет? – уточнил Жарнаков.

– Да.

– Погодите, – нахмурился Жарнаков. – Это невозможно. Больных стали свозить в семьдесят девятом. Я это точно знаю.

– До семьдесят девятого больница считалась земской и обслуживала семнадцать деревень окрест. А в семьдесят девятом, после завершения строительства уездной больницы в Щеглове, перешла в ведение медицинского департамента при министерстве внутренних дел, – сказал Харитон. – От них же и финансирование.

– Вот как?

Домна Петровна приподняла подбородок.

– Смотреть будете?

– Обязательно, – сказал Жарнаков.

Он подступил ближе, привстав, чуть наклонился вперед.

– Домна Петровна, вы не против?

– Нет, – женщина распахнула глаза шире, – смотрите. И Алексей Игнатьевич смотрел, и Сергей Леонидович…

– Положите руку мне на плечо, – попросил Жарнаков.

– Так что, лучше будет? – спросила Соболева.

Ее левая рука взмыла и опустилась на правое плечо Жарнакова.

– Да, спасибо.

Жарнаков выдохнул.

Соболева. Домна Петровна. Память женщины была заполнена больничным пространством, пациентами, койками, бинтами, простынями, редкими прогулками. Мелькала вторая женщина, как понял Жарнаков, больничная повариха. Подруга. Чай. Сушки. Рукоделие. Возчик Федор, но не к ней, к поварихе.

Так, дальше.

Жарнаков пошел глубже, увязая в темноте зрачков.

Бесплодие, неудачно вытравленный плод двадцать лет назад. Вот оно что! И все свое существо Домна Петровна бросила в работу. Не больные, не люди вокруг – вся больница стала ее дитя. А с Александром Ивановичем тогда что? В чем интерес? Зачем понадобилось выгораживать его перед всевидящим новым начальством?

Ах, редкие встречи! Жалость. Любовь из жалости.

Не интересно.

Жарнаков поймал пухлое лицо медицинской сестры в пальцы. Промял кожу до того, как под подушечками ощутил изгиб челюсти.

Гимназия. Обучение в обществе Красного Креста и при земской больнице. Не здесь, западнее, в Барнауле. Муж – железнодорожный инспектор. Но пил, руки распускал. И ребенок его никак не радовал.

Ради него и вытравила. Вина – тяжелым камнем. Можно ли использовать? Вряд ли. Разве что в самом поганом случае. И то не факт, что от этого будет какая-то польза. Уж больно привязана к больнице.

Ну и ладно.

– Спасибо, – улыбнулся Жарнаков, отпуская Домну Петровну. – Вы мне подходите. Претензий к вам не имею.

Сестра качнулась назад, словно оступилась. Харитон тут же ее придержал за локоть. Взгляд Домны Петровны провалился в себя, словно она проверяла, не попортил ли Жарнаков что-то внутри. Что ж, полезно периодически в себя-то.

Алкоголь весь не выветрился. Жарнаков почувствовал, что в тепле вестибюля соловеет и слегка утрачивает связность мысли.

– Кто следующий?

– Можно я, господин доктор? – попросился Федор.

Он поставил чемодан и сделал шаг из строя. Бородатый, пахнущий сыростью и самогоном. На том месте, где он стоял, осталась лужица.

– И чего так? – удивился Жарнаков, взглянув на регистратора, что был на очереди.

Возчик кивнул на двери.

– Любка под дождем.

– Понял. Иди.

– А это? – Федор пошевелил пальцами перед лицом.

– Я тебя по дороге просмотрел, – сказал Жарнаков. – Иди.

– Благодарствую.

Федор прошел за спиной доктора в двери. На пороге повернулся.

– Я, если надо, через полчаса…

– Нет-нет, – сказал Жарнаков. – Не торопись.

Жест Федора ему не понравился. Что это? Медуза у лица? Осьминог? Может быть, паук? Нет ли здесь…

Жарнаков оборвал себя, посмотрев в светлые глаза регистратора.

– Вы готовы? – спросил он.

Павел Сергеевич кивнул.

– Всегда так непривычно, – улыбнулся он.

Щеки его покраснели. Прямо девица!

– Тем не менее, – Жарнаков встал напротив, – это необходимо. И я поясню, почему. Вы знаете, кто я?

Регистратор кивнул.

– Доктор.

Жарнаков поднял палец.

– Доктор немса, на минуточку! Это официальное звание.

– Да-да. Доктор немса! Как Сергей Леонидович!

– Именно. Выпускник специальной кафедры Императорской медико-хирургической академии. Потому что здесь что? Потому что здесь особенные пациенты. Которым присущи нестабильные модальные состояния, в просторечии, немс. Вы, наверное, имели неоднократную возможность в этом убедиться.

– Имел! – согласился Павел Сергеевич.

– Вот! – Жарнаков коснулся пальцем груди регистратора. – А когда мы говорим о нестабильных модальных состояниях, то должны иметь в виду, что носители этих состояний…

– Немс, – подсказал тот.

– Да. Нестабильных модальных… Что носители этих состояний имеют обыкновение, невольно, конечно, в силу того, что сами им подвержены, распространять их на тех, кто находится с ними в непосредственном контакте. Поэтому есть предписание проверять весь больничный персонал на возможность некого…

Жарнаков задумался.

– Я бы не называл это заражением даже, – сказал он. – Скорее, это некий эффект, который тем более вероятен, когда контакт с носителем имеет выраженную длящуюся перспективу. Но, что внушает оптимизм, – он проверил зрачки регистратора, – вторичные носители распространять немс уже не способны и без сообщения с первичным носителем обычно в течение семи-десяти дней возвращаются к обычной жизни.

– А…

– Язык покажите, – оборвал регистратора Жарнаков.

Павел Сергеевич с готовностью высунул язык. Жарнаков заглянул ему в рот. Необходимости в этом не было никакой, но Жарнакову иногда хотелось подурачиться. Скажете, предшественник никогда не заглядывал?

Потому и он вместо него.

Что ж, язык чистый, миндалины розовые, зубы, впрочем, оставляют желать лучшего.

– Рот можете закрыть, – сказал Жарнаков. – Дайте руку левую.

– Пожалуйста.

Несколько секунд Жарнаков считал пульс.

– Михаил Андреевич, – сказал регистратор, – нам почтой присылают «Медицинский вестник» и «Военно-медицинский журнал». Там про немс почти совсем ничего не печатают.

– А что печатают?

– Статьи о холере, об фельдшерских обществах, о болезнях среди солдат в недавнюю русско-турецкую войну.

– Это понятно, – сказал Жарнаков.

– А вы как думаете, отчего он возник?

– Отчего? Немс?

Жарнаков, отступив, потеребил губу. Подросшие волоски под губой кололи пальцы.

– Ну, версий несколько.

Он убедился, что все смотрят на него. В палатах было тихо. Всегда у них так? Дождь снаружи был едва слышен.

– Версия первая: немс есть психическое расстройство, – сказал Жарнаков. – Вполне популярная версия.

– Господин доктор!

Молодой человек лет двадцати пяти с рыжеватым пушком на щеках и над верхней губой, круглолицый, бровастый, в очечках, будто ученик поднял руку. Он стоял от регистратора через одного, за жилистым и скуластым санитаром азиатской внешности.

Жарнаков улыбнулся.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Кулебабин, Радим Матвеевич, – сказал молодой человек. – Прохожу в больнице практику от Казанского университета.

– Далеко забрались.

– Так я отсюда, с Щеглова.

– Угу, – кивнул Жарнаков. – И что вы хотели сказать?

– Я хотел сказать, что версия с психическим расстройством – слабая версия.

– Почему же?

Молодой человек стукнул кулаком по воздуху.

– Коллективных психических расстройств не бывает!

Жарнаков повернулся к практиканту и, сунув руки в карманы пальто, несколько секунд с ухмылкой изучал его лицо.

– А вот здесь неправда ваша! – веско сказал он.

– Как же…

– Плохо учились! Знаете про конвульсионеров?

Радим мотнул головой.

– Это восемнадцатый век. Явление было достаточно масштабное.

– У нас? – с тревогой спросила Домна Петровна.

– Во Франции. В Италии известно такое явление, как тарантизм. Люди вдруг пускались в пляс семьями, а то и целыми поселениями. Нечто подобное было и в Германии, и в других странах поблизости и получило название пляски Святого Витта. Тут уже, Радим Матвеевич, плясали целыми городами. В Маастрихте, в Цюрихе, в Брюсселе, в Страсбурге. Правда, давно, триста лет назад.

Жарнаков с удовольствием отметил, как насупился практикант. Эх, молодость, молодость. Где молодость, там глупость.

– Нас, впрочем, чаша сия, в смысле психозов, тоже не миновала, – сказал он. – Раскольники, знаете таких?

– Дальше на восток много деревень и скитов раскольнических, – сказал санитар с азиатской внешностью. – Как не знать? Знаем.

– Спасибо, – поблагодарил его Жарнаков. – Может, и о самосожжениях знаете?

Санитар кивнул.

– В здешних местах было одно, лет тридцать назад.

– Господин доктор… – запротестовал практикант.

– Немса, – подсказал Жарнаков.

Он был благодушен.

– Господин доктор немса! – поправился Кулебабин. – Вы на раскольников наговариваете. Это тихие люди.

– Не наговариваю, – поднял палец Жарнаков, – а знаю. После Никона тысячи в гарях погибли. В Поморье, в Пошехонье, во многих уездах по России. И в нынешние времена, бывает, горят. Как раз по поводу коллективного расстройства изучал я этот вопрос. Живые люди, а все, как один, в огонь.

– Но связь…

– А связь такая: многочисленные случаи говорят нам, что коллективные расстройства пусть и достаточно редки, но бывают и могут быть весьма причудливы.

– Кхм, – кашлянул, вмешиваясь в разговор, Александр Иванович Харитон, – простите, Михаил Андреевич, как я понимаю… – Он помялся и спрятал руки за спину. – Тут какое соображение у меня? Коллективные расстройства, они ведь, понятно, коллективные. А коллектив – это что? Это общность людей, объединенная – обыкновенно – местоположением или иными условиями, которые и характеризуют их, собственно, как коллектив. А наши необычные больные, они ведь местоположением оказались связаны только здесь, в то время, как немс-проявления у них образовались до их определения в наши, так сказать, пенаты.

– Браво!

Жарнаков ущипнул терапевта за плечо. Тот не понял игривого действия нового начальства, лицо его приняло недоуменное выражение.

– Не обижайтесь, Александр Иванович, – улыбнулся ему Жарнаков. – Про коллектив вы очень верно подметили. Расстройства наши подопечные получили отдельно друг от друга. Кто под Тулой, кто под Владимиром, кто под Ярославлем. Это значит что? Что версия с коллективным помешательством несостоятельна. Или, как сказал Радим Матвеевич, – он показал глазами на практиканта, – версия слабая.

Взгляд Жарнакова вперился в регистратора.

– А вы как полагаете, Павел Сергеевич?

Регистратор кивнул.

– Всецело.

– Стойте смирно, – подступил к нему Жарнаков. – У вас у самого версия есть?

Регистратор кивнул.

– Есть.

– Что ж… Можно я в вас посмотрю?

– Ко… Конечно.

Жарнаков встал еще ближе к регистратору.

– А вы не молчите, отвечайте, – сказал он, заглядывая в вытаращенные глаза.

– Ну…

Регистратор Павел Сергеевич Антонов человеком оказался весьма непростым. Кроме ведения финансовых и прочих хозяйственных дел больницы, связанных как с содержанием пациентов, так и с обеспечением больницы мебелью, бельем, провизией и лекарственными препаратами, Павел Сергеевич занимался еще и деятельностью в пользу министерства внутренних дел. То есть, еженедельно писал подробные отчеты в ведомство о текущем состоянии пациентов, а также о событиях и происшествиях, случившихся за это время.

По вторникам он встречал повозку из Щеглова, с которой отправлял отчеты своему куратору, полковнику Ременных, Игорю Афанасьевичу. Жил там же, где и все, в комнатке во флигеле, но снимал еще комнату в доме в деревне поблизости. Там имел связь с девушкой двадцати лет и фактически содержал ее. Кроме того, обхаживал молодую, чуть за тридцать, вдову в Шумяном, но без серьезных намерений. Ах, любвеобильный пострел! Раз в две недели на выходные гостил у вдовы, другие выходные приберегал для содержанки.

– Не молчите, Павел Сергеевич.

Регистратор шумно сглотнул.

– Я думаю, думаю, а что, если это природное явление?

– Как это? – спросил Жарнаков.

Стеснения в средствах Павел Сергеевич не знал, имел капиталец, доставшийся от родителей, но жил скромно. Интереса ни к учебе, ни к службе не испытывал, и в больнице его держало только

выставленное родителями условие, заключавшееся в том, чтобы он набрался опыта и жизненной крепости в месте, далеком от городских соблазнов. Но это, пожалуй, как сказать. Имел Павел Сергеевич на примете еще одну женщину, с которой мечтал закрутить роман.

– Вот, например, гроза, – сказал регистратор.

– Гроза?

– Молнии. Они ж по всему миру, наверное, бьют. По земле, по деревьям, по домам. Небесное электричество. По людям, случается, тоже попадают. Также и у нас. В нашем случае. А немс – это как ожог.

– Так, – Жарнаков прищурился. – Интересно. Как молния?

– Да-с.

– И набор пациентов в больнице, получается, случаен?

Регистратор кивнул.

– Именно-с.

По пятницам Павел Сергеевич играл в карты с Александром Ивановичем и практикантом, но это когда к Харитону не заходили Домна Петровна или санитар-азиат. Раз в три месяца выбирался в Щеглов, где…

Ага.

Жарнаков увидел живущие в регистраторе эпизоды.

– Ваша версия, Павел Сергеевич, конечно, заслуживает внимания, – расплылся в улыбке он. – Она не тривиальна, но все же, увы, несостоятельна. Насколько я в курсе, все обитающие в «Тихой» пациенты утверждают, что участвовали в неких загадочных боевых действиях. Не так ли?

– Собственно, это верно для всех, от кого нам удалось добиться связного рассказа, – включился Харитон, поправив пенсне.

– И действия, как я понимаю, шли против непонятного и могущественного врага, который едва не одержал победу.

– Вы совершенно правы, – опять проявился Харитон.

– Помолчите сейчас, – сказал ему Жарнаков.

Он двумя пальцами чуть опустил подбородок регистратора, чтобы тот стал смотреть на него с усилием, исподлобья.

– Так какая же… – произнес Жарнаков, вглядываясь в зрачки Павла Сергеевича. – Какая же это молния? Получается… так… одна и та же, что ли? Все участвовали в какой-то войне, о которой никто, кроме них, не знает? Это как?

Он качнул головой.

– Павел Сергеевич, вы вот об этой войне знаете?

– Со слов больных, – произнес регистратор.

– Общались с ними?

– При Сергее Леонидовиче вел записи, когда он их спрашивал.

– Ах, вот как?

Щегловские эпизоды у регистратора двоились. Жарнаков видел это отчетливо. В одном случае проступал кабинет в двухэтажном особняке, стул с высокой спинкой, холеный усатый мужчина в темном мундире за столом, и Антонов имел с ним продолжительную беседу, деловую, но без строгости, по истечении которой заходил по коридору в другой кабинет, где получал на руки несколько ассигнаций. Далее гулял по городу, попутно занимаясь закупками и для себя, и для больницы.

В другом случае, в это же самое время, Павел Сергеевич находился в номере «Англетера», одной из двух Щегловских гостиниц, где развлекался в компании двух девиц нескромного поведения. Пробки от шампанского стреляли в потолок, текла пена, под общий пьяный смех регистратор и девушки лишались одежд, а далее Жарнаков наблюдал грех прелюбодеяния, от которого, честно говоря, никакого возбуждения не испытал. Все это в том или ином виде ему доводилось лицезреть неоднократно. Но все же, все же, в одно и то же время…

Немс. Или немса, как привычнее говорить многим, кто вообще имеет понятие о том, что это такое.

– Что ж, – Жарнаков отступил. – Новость для вас, Павел Сергеевич, неутешительная.

Регистратор побледнел.

– В чем… В чем дело?

Жарнаков пожал плечами.

– Дело в том, что я вижу немс-эпизоды.

– У меня?

Регистратор заоглядывался на стоящих справа и слева коллег. Но санитар-азиат и Домна Петровна от него отстранились как по команде, создавая некое разряженное пространство.

– Не беспокойтесь, – сказал Жарнаков Павлу Сергеевичу, чуть наклонив голову. – Эпизодов немного, два или три сеанса терапии, и ваше состояние придет в порядок.

– А я точно…

– Один эпизод – в Щеглове, шесть дней назад. Припоминаете?

Регистратор потер лоб.

– Я тогда чувствовал себя…

– Плохо себя чувствовали?

– Больным.

Жарнаков покивал.

– Именно так, милостивый государь, раздвоение и происходит.

– Раздвоение?

– А это уже моя теория.

Под чьим-то каблуком скрипнул пол.

– Простите, Михаил Андреевич, – осторожно проговорил Харитон, – а нас вы в свою теорию посвятите?

Жарнаков переместился к широкоскулому, смуглому санитару.

– Охотно, – бросил взгляд он на Александра Ивановича. – Вообще я считаю, что она объясняет все несуразности, что происходят со всеми, кто так или иначе связан с немс, с вашей больницей и даже со мной.

– Интересно было бы послушать!

Жарнаков легким кивком показал, что принял это пожелание к сведению. Строй подчиненных перед ним неожиданно расплылся, утратил размеры, вестибюль вытянулся, а дальняя, торцевая стена, светло-голубая, ожила и погнала куда-то буйные морские волны, украшенные барашками пены.

– Михаил Андреевич?

– Да, простите, задумался, – встряхнулся Жарнаков. – Устал с дороги, вот что. Сейчас проверю последнего. Остальных вечером. Или уже завтра. Нет возражений?

Возражений не было. Санитар с азиатской внешностью кивнул.

– Я готов, – сказал он.

– Как зовут? – спросил Жарнаков.

– Унчучаков, Иван Николаевич, – ответил санитар. – Старший санитар.

– Унчучаков…

– Здешний я. Калмак. В пятидесяти верстах – стойбище.

– А чего здесь?

Санитар пожал плечами.

– Повезло.

– Иван Николаевич – очень хороший работник, – вставил реплику Харитон. – Они с Домной Петровной в больнице с самого начала.

– Понятно.

Жарнаков положил руку Унчучакову, что был чуть ниже ростом, на плечо. Санитар воспринял это спокойно, стоял и стоял. Узкие глаза смотрели насмешливо. Или показалось?

– Разрешаете?

– Пожалуйста, господин доктор немса, – кивнул Унчучаков.

И вроде правильно сказал, а все как будто не без издевки. Хотя ни от кого ни смешков, ни сдавленного дыхания.

Устал, подумал Жарнаков. И самогон. Кто пьет самогон по утрам? Думаете, нет таких? Тогда полюбуйтесь, Михаил Андреевич собственной персоной. Но уважительная причина – продрог. Да-с.

– Смотрите мне в переносицу, – сказал Жарнаков.

– Смотрю.

В щелках глаз Унчучакова перекатывалась темнота. Жарнаков толкнулся в нее раз, другой, но, по ощущениям, был мягко вытеснен обратно, за зрачок, за круг черной радужки. Похоже, старший санитар был совсем не прост.

– Глаза шире.

– Как могу, господин доктор.

– И не оказывайте сопротивление, пожалуйста.

– И в мыслях не было.

Жарнаков встряхнулся.

– Так, еще раз.

Он повернул голову и нашел взглядом Харитона.

– Александр Иванович, как у вас с чаем?

– С чаем? – не понял Харитон.

– Мне бы чаю горячего и сушку какую-нибудь. Не ел, извините, почти два дня, не считая калача да бутерброда с салом от Федора.

– Хотите, я сейчас на кухню схожу? – предложила Домна Петровна.

– Да, пожалуйста, – сказал Жарнаков.

– А через час у нас – обед.

– Прекрасно.

Медицинская сестра тут же пропала в дверях слева по коридору.

– Все пока свободны, – сказал остальным Жарнаков. – Занимайтесь своими делами.

Замечая краем глаза движение подчиненных, он вновь всмотрелся в Унчучакова.

Ему удалось ухватить, как санитар в светлой, залитой солнцем комнате, забравшись на стол вынимает из петли какую-то худую, болтающуюся под потолком, сучащую ногами фигуру, но дальше его опять отодвинуло, вытолкнуло из картинки в вестибюль.

Интересно.

Впрочем, сил продолжать сеанс уже не было.

– Э-э…

– Иван Николаевич, – напомнил Унчучаков.

– Да, Иван Николаевич, давайте завтра? – предложил Жарнаков. – Сейчас я не в форме. Боюсь, ничего не увижу.

– Как скажете.

Старший санитар прошел за стоящий недалеко от входных дверей стол и расположился там. В руке его оказался стакан, брякнула ложечка. Унчучаков с шумом отхлебнул. Жарнаков повертел головой – больше в пределах видимости никого не оказалось. На черно-белых квадратах пола одиноко стоял чемодан.

– Кто-нибудь может мне показать мою комнату? – спросил он.

Из двери справа вылетел регистратор.

– Я могу, Михаил Андреевич!

За ним плыл прозрачный двойник. Через неделю-другую двойник наберет силу на новый немс-эпизод.

– Чемодан. Возьмите мой чемодан, – сказал Жарнаков.

Глава 5. Военный дневник

Расстелили оболочку. Димка, сняв сапоги, сразу полез внутрь, проверяя, как там прорезиненный слой, не порвался ли. Поручик Цыбабич ходил вокруг, заметно нервничая.

– Ну что? – спросил он, когда Димка вылез наружу.

– Господин поручик! Вольноопределяющийся второго разряда Дмитрий Эккер осмотр оболочки воздушного шара произвел, – доложил Димка. – Повреждений внешнего и внутреннего слоя не обнаружено.

– Тогда это… – покрутил рукой в воздухе Цыбабич. – Поднимайтесь. Сколько вам понадобится времени?

– Полчаса, сорок минут, господин поручик!

На ответ Димки Цыбабич посмотрел в небо. Лицо его, усыпанное оспинами, с кривым шрамом на правой щеке, приобрело задумчивое выражение.

– Ну, ладно, лишь бы дождя не было.

– Так точно, господин поручик!

Цыбабич поморщился. То ли звонкий голос Димки бил ему по ушам, то ли вообще не лежала у него к воздухоплаванию душа.

– А брат твой где?

– За баллонами поехал, – отрапортовал Димка. – Нам запас нужен. А здесь в четырех верстах небольшой заводик есть, там газовая турбина, и светильный газ добывали. Вот-вот должен быть.

– Понятно. Ты давай, давай, не стой, – поторопил поручик.

– Есть!

Димка отвел стропы, подтянул поближе гондолу с установленной на ней бунзеновской горелкой и подал сигнал рядовым, замершим у шара. Рядовые, их было четверо, специальными шестами подняли край оболочки.

– Зажигаю, – сказал Димка.

Он посмотрел на регулирующие поступление воздуха и газовой смеси вентили, включил подачу светильного газа и надавил на кнопку, высекая искру из кремня. Почти прозрачное пламя рвануло к оболочке. Несколько мгновений, и шар дернулся, как живой. Шелковая ткань пошла волнами.

Поручик Цыбабич присел чуть в стороне.

– На сколько сможем подняться?

– Где-то на пятьдесят саженей, господин поручик! – не отвлекаясь от горелки, ответил Димка. – Можем на семьдесят.

– Это сто-сто пятьдесят метров?

– Так точно!

Оболочка воздушного шара вздувалась. Солдаты, следуя командам Димки, приподняли край оболочки выше. Димка чуть отрегулировал положение горелки. Газ, смешиваясь с воздухом, вырывался с рассерженным шипением. Чуть наклонишь голову – горячо. Цыбабич отошел проверить привязной канат.

Шар вдруг дернулся. Один из рядовых чуть не запутался в стропах.

– Внимательней! – крикнул Димка.

Оболочка округлялась. Гондолу с горелкой подволакивало то в одну, то в другую сторону. Еще минут пятнадцать Димка гнал светильный газ внутрь шара прежде, чем тот лениво вспух сине-зеленым горбом.

– Подворачивай!

Рядовые перебежали, расширяя горловину оболочки шестами. Аэростат закачался, натягивая стропы и ячейки предохранительной сетки. Гондола встала на опорные штыри. Димка тут же прикрутил пламя.

– Еще пять минут, и можно взлетать, господин поручик!

– Так, бинокль!

Цыбабич убежал к палаточному лагерю, разбитому за повозками. Димка поддувал газу. Шар поднялся, натянув стропы. Правда, для того, чтобы оторваться от земли, подъемной силы еще было недостаточно.

– Все! – вернулся Цыбабич с биноклем, болтающимся у него на ремешке на груди.

Он хлопнул по полевой сумке с картами и завертел головой.

– Где твой Федор?

– Вон!

Димка указал на подъезжающий возок. Возок остановился, сидящие в нем солдаты соскочили на землю, с грохотом отвалили борт и подкатили к краю металлический баллон. Командовал рядовыми высокий прапорщик, следя за тем, чтобы подчиненные не сорвали клапанную трубку с вентилем на горловине. За первым баллоном последовал второй. Только когда спущенные баллоны солдаты, кряхтя, потащили к палаткам, прапорщик оглянулся и быстрым шагом направился к покачивающемуся шару.

– Прапорщик Федор Эккер прибыл, господин поручик! – доложил он, прикладывая ладонь к фуражке.

– Почему так долго? – сердито спросил Цыбабич.

– Виноват!

– Ты смотри у меня! – поручик потряс пальцем перед Федором. – У нас тут война! И не какой-то турок!

Прапорщик вытаращил глаза на начальство.

– Так точно, господин поручик!

– В корзину! – распорядился Цыбабич.

– Есть!

Федор перекинул ногу через высокий бортик. Димка помог ему забраться в гондолу, потом подал руку Цыбабичу, который полез следом. В крохотной корзине, центр которой занимала горелка с баллонами, сделалось жутко тесно.

Поручик, покрутившись, присел на мешок в углу. Федор, хлопнув Димку по плечу, встал у клапана. Горелка загудела, огонь рванул вверх. Оболочка всколыхнулась, и Димка невольно подумал о животном, которому с помощью инфузии горячего воздуха придали живительных сил.

Минута – и гондола оторвалась от земли, повисла над ней в пяти вершках. Взлететь выше ей не давали две коротких веревки, привязанные к колышкам.

– Сидоров! Передня!

По команде Димки два солдата распустили веревки. Аэростат взмыл на полсажени. Федор Эккер глянул вниз.

– Надо выше, – сказал Димка.

– Я знаю, – ответил брат. – Я смотрю канат.

– Я проверял! – крикнул из угла Цыбабич, держась за одну из петель, наделанных по периметру корзины. – Привязан прочно.

Бухта каната расслоилась, расползлась по земле кольцами. Один конец терялся в зарослях.

– К дереву?

– К камню.

Федор вернулся к горелке. Снова рыкнул, фыркнул огонь. Шар приподнялся еще. Его чуть потянуло в сторону.

– Ваше благородие, вы бы связь проверили, – сказал Федор.

– Тогда стой, не летим пока.

Цыбабич подвинул к себе громоздкий телефонный аппарат с проводом, уходящим за бортик гондолы вниз, и несколько раз быстро провернул боковую ручку.

– Поручик Цыбабич на проводе! – сказал он в раструб телефонной трубки.

В трубке неразборчиво прошелестело.

– Разрешите воздушную рекогносцировку!

Трубка фыркнула.

– Есть! – ответил Цыбабич.

Он снова крутнул ручку и, положив трубку, скомандовал:

– Поднимаемся!

Федор подрегулировал горелку. Шар медленно поплыл вверх. Димка, перегнувшись, смотрел, как уменьшаются в размерах телеги и палатки, разбитые в поле недалеко от лесной опушки, как люди и лошади обретают сходство с муравьями, как лес подвигается в поле зрения густым зеленым покровом и как дорога превращается в белую нить, пропадающую за холмом.

Димку наполнил детский восторг. Высоты он совсем не боялся. Все казалось игрушечным, а солнце и небо были рядом.

– Выше! – крикнул он.

– Вольноопределяющийся Эккер!

– К вашим услугам, ваше благородие! – развернулся Димка.

– Ты не туда смотри, олух! – крикнул ему Цыбабич. – Ты смотри, где враги!

– А где враги?

Поручик приподнялся, чтобы выглянуть из гондолы. Он, в отличие от Димки, с высотой не дружил вовсе.

– За лесом и дальше, западнее, – сказал Цыбабич, быстро оценив местоположение и втянув голову обратно.

– Есть, ваше благородие!

Димка двинулся к Цыбабичу.

– Куда? – испугался поручик.

– С вашего краю лучше видно.

– Стой! Дай я переползу!

Обхватив телефонный аппарат, поручик вместе с ним на заднице переместился в другой угол. От его движений корзина дрожала, как ознобный больной.

– Все, можно теперь!

Цыбабич просунул руку в петлю. Видимо, боялся случайно выпасть. Горелка рявкнула, посылая новую порцию огня в раскинувшийся над ней купол. Федор скосил глаз на манометр, проверяя давление в баллоне. Скоро придется менять пустеющий баллон на полный. Димка тем временем замер, вглядываясь в пространство, открывающееся за неровным окоемом леса.

Шар поднялся на тридцать саженей.

– Эккер, что там? – спросил Цыбабич.

– Не могу понять, господин поручик, – ответил Димка.

– Доложи по форме!

– Дымка, ваше благородие!

– Сейчас поднимемся еще, – пообещал Федор. – Может, будет лучше видно.

Корзину тряхнуло.

– На! – Цыбабич протянул Димке бинокль. – Я на карте отмечать буду.

Передав прибор, он расстегнул пряжку полевой сумки, не с первого раза вытянул бумажный прямоугольник карты, сориентировал ее и вооружился карандашом.

– Видишь что-то за лесом?

– Сейчас, ваше благородие.

Димка нацелил бинокль.

– Ну!

– Сейчас… В дымке просвет есть!

– Ты говори, что там.

В голосе поручика проскользнуло раздражение. Димка чуть сдвинул колесико фокусировки.

– За лесом – низина, – сказал он.

Цыбабич сверился с картой.

– Так. Никого там нет?

– Никого, ваше благородие.

Цыбабич поставил аккуратный крестик.

– Дальше.

– Дальше болотина и луг.

– Ага. Там тоже никого?

– Никого.

– А речку видишь?

Димка кивнул.

– Вижу. Забирает к северу.

– Так. За речкой?

– Сейчас…

Цыбабич ждал, наверное, с минуту, пока Димка напряженно высматривал что-то, видимое только ему. Поручику даже пришлось дотянуться до подчиненного носком сапога и ткнуть им в голень Димки.

– Эккер!

– Да, господин поручик.

Димка чуть сдвинулся.

– Ты это… – Цыбабич снова попытался достать вольноопределяющегося ногой, но в этот раз промахнулся. – Рассказывай!

– Деревню вижу, – отозвался, наконец, Димка.

– Это, похоже, Сивково.

Вглядевшись в карту, поручик остановил карандаш над группкой черных прямоугольников, обозначающей деревню.

Горелка внезапно рявкнула и засипела. Огонь погас.

– Все, – сказал Федор. – Газ кончился. Мы где-то на восьмидесяти метрах сейчас, господин поручик.

Он закрыл вентили и принялся откручивать соединение на баллоне.

– Не грохнемся? – обеспокоенно спросил Цыбабич.

– Никак нет, ваше благородие.

– Смотри у меня, прапорщик!

– Сейчас баллон поменяю, еще полчаса провисим, господин поручик.

Федор переставил муфту на второй баллон и прикрутил шланг, отходящий к горелке. Посмотрел на манометр.

Шар покачивался над головой.

– Что там в деревне? – спросил Цыбабич.

Одной рукой он вцепился в дно корзины.

– Не разобрать, ваше благородие, – проговорил Димка.

– Окуляры протри!

– Здесь другое, непонятное.

– Что непонятное? – оживился Цыбабич. – Противника видишь?

– Если бы нам сказали, против кого мы воюем, я бы ответил, – сказал Димка. – А так…

– Да, господин поручик, – поддержал его Федор, вновь запалив горелку, – против кого мы рекогносцировку проводим?

– А я знаю? – рассердился Цыбабич. – Враг! Господин полковник так и сообщил: враг! – Он схватился за край гондолы и приподнялся на трясущихся ногах, пересилив свой страх. – Дай-ка бинокль!

– Вон там! – Димка показал, куда смотреть.

– Ты это, придержи меня, – попросил Цыбабич, накручивая ремешок бинокля на запястье.

– Есть, ваше благородие. Я – за ремень.

– За ремень, за ремень.

Цыбабич свесился за край корзины. Димка держал его двумя руками.

– За речкой, – подсказал он.

– Да, сейчас.

Поручик застыл с биноклем, приставленным глазам. Огонь нагревал оболочку. Шар медленно поднимался. Редкие белые клочья облаков проплывали выше. От августовского солнца, жаркого и безжалостного, спрятаться можно было только на дне корзины. Взблескивал металл баллонов, скоб и крючьев.

– Видите? – спросил Димка.

– Да.

Лицо Цыбабича под биноклем гримасничало, словно он никак не мог приспособиться, чтобы разглядеть все четко и в подробностях.

– Не пойму…

– Двигается, да?

– Тут вся деревня двигается. То вправо, то влево. С дворами и землей… И даже с коровами на выпасе.

– Так я и говорю, ваше благородие…

– Погоди! – дернулся Цыбабич. – Ну-ка, ну-ка!

Он поднялся на носки. Корзину вдруг тряхнуло, и Димка едва удержал господина поручика от того, чтобы тот опрокинулся в пустоту.

– Все! – крикнул Федор. – Выбрали привязной канат!

– Предупреждать надо!

Некоторое время бледный Цыбабич, чуть не ахнувший вниз, хватал воздух ртом. Глаза его лезли из орбит.

– Виноват! – развел руками Федор.

– Я тебе!..

Цыбабич махнул кулаком, но в следующий момент, подкрутив ус, опять высунулся с биноклем наружу.

– Держи! – сказал он Димке.

– Есть, ваше благородие!

Шар покачивался. Поручик с минуту всматривался, потом, перевернув бинокль, обмахнул рукавом линзы.

– Ну-ка, – он опустился в гондолу и передал прибор Димке. – Я все, в глазах все мерцает. Посмотри, что там.

– В деревне?

– В деревне и рядом.

– Сейчас!

Димка схватился за стропу.

– Осторожнее! – крикнул Федор.

– Я знаю!

Димка бесстрашно вспрыгнул на борт корзины. Край горловины оболочки колыхнулся над его вихрастой головой.

– Вольноопределяющийся Эккер!

– Да, ваше благородие!

Димка обернулся. Он был как юнга, забравшийся на фальшборт и повисший на вантах. Храбрец восемнадцати лет в светлой гимнастерке, перетянутой поясом, и темных штанах. Абордажной сабли только не хватает.

– Упадешь! – показал кулак Цыбабич.

– Никак нет!

– Смотри деревню!

– Слушаюсь! – отдал честь Димка.

Через бинокль он отыскал Сивково, но чуть левее того места, куда тремя минутами раньше смотрел Цыбабич.

– Все, остановилась! – крикнул он.

– И все? – спросил поручик.

– Нет, там какие-то квадраты и круги.

– И что они? Они там что? – забеспокоился поручик. – Мне доложить нужно. Не тяни, Эккер!

– Непонятно.

Димка всмотрелся. Бинокль давал пятикратное увеличение. Были видны несколько широких полос вспаханной, вздыбленной в увалы земли. Часть земли была усеяна раскатившимися бревнами, поскольку несколько домов не пережили такого варварского перемещения. Тут же из черной земляной борозды торчали пятнистые коровьи трупы. Все пространство было усеяно соломой, трухой, дранкой, тряпками и предметами простого, деревенского обихода. Лежали топчаны, платья, горшки, посуда и печной кирпич. Как сломанные куклы распростерлись люди. Большой человек, маленький человечек.

Казалось, неведомая сила сдвинула и протащила деревню со всеми домами и хозяйственными постройками, не особо заботясь об аккуратности. Квадраты и круги, которых Димка насчитал аж шесть штук, были серые, с яркими голубыми крапинами, и по-хозяйски скользили между уцелевшими домами. В высоту они прорастали на три, а то и на четыре сажени и двигались совершенно беспорядочно.

Когда один из квадратов наехал на крепкий, бревенчатый хлев, тот брызнул древесным мусором и перестал существовать.

Все это Димка пересказал поручику.

– Похоже, это и есть наш враг!

Цыбабич закрутил телефонную ручку. Приложив трубку к уху, он некоторое время ждал, когда на том конце провода ответят.

– Господин полковник! – заорал он. – Докладывает поручик Цыбабич! Который на аэростате! Шесть верст на север, севоро-запад, река Соловая, деревня Сивково. Обнаружен враг! Круги и квадраты!

Трубка квакнула.

– Да, круги и квадраты, – подтвердил Цыбабич.

Трубка квакнула снова.

– Что они делают? – Поручик нахмурился и посмотрел на Димку. – Что эти круги и квадраты делают?

– Перемещаются, – сказал Димка. – Сверкают. Нити появились, черные, с неба.

– Пока ничего не делают, – доложил в трубку Цыбабич. – Но нити появились.

Он выслушал собеседника и кивнул.

– Есть продолжать наблюдение, ваше высокоблагородие! – гаркнул поручик. – Обязательно! Но если…

Ему раздраженно ответили. Димка даже расслышал: «…по пустякам!».

– Есть! -- сказал Цыбабич.

Он брякнул трубку на изгиб телефонного аппарата и открутил ручку назад. Сам аппарат пихнул сапогом.

– Что, все? – спросил Димка.

– Нет, продолжаем наблюдение!

– Есть, ваше благородие!

– Если что…

Цыбабич, высунувшись из гондолы, вдруг умолк. Глаза его расширились.

Ф-фух! С едва слышным треском мимо шара пролетел голубой сгусток, оставляя после себя в воздухе искристый след. Размером сгусток был, наверное, с сам шар. Корзину качнуло. Димка запрыгнул в нее с бортика. Ошеломление отпечаталось на его лице.

– Это что, по нам?

– Во… Во-во-во…

Цыбабича заклинило, он никак не мог произнести «вольноопределяющийся».

– Это не по нам, – сказал Федор. – Но шар надо спускать.

– Да! – наконец справился с собой поручик, ухватившись за петлю. – Спускайте. Спускайте ко всем чертям!

– Есть!

Федор прикрутил горелку. Над шаром, как диковинные снаряды, с тем же треском прошли еще несколько сгустков. Воздух сделался сладким.

– Это куда? – Димка перескочил с одного борта к другому, выглядывая конечную цель сгустков.

Глаза его блестели. Враги! Война!

– Кажется, к Малыгино, – сказал Федор.

Он, наоборот, сделался мрачен.

– А эти? – Димка указал на голубое сияние в стороне.

Федор прищурился, оценивая.

– К железнодорожной станции, видимо. К Новкам, Шуйско-Ивановской.

– К станции?

Цыбабич, пытаясь встать, заелозил сапогами по дну корзины. Он втиснулся между Федором и Димкой.

– Там же наши стоят!

Сгустки чертили прекрасно видимые дуги.

– Там же артиллерийская батарея! – заорал Цыбабич. – Там же расположение! Батарея и пехотный полк!

Он кинулся к телефонному аппарату.

– Ваше благородие, – сказал Федор, – разрешите клапан открыть? Так быстрее спустимся.

– Нет! Наблюдать! Вольноопределяющийся Эккер!

– Да! – подскочил Димка.

– Наблюдать, откуда ведется огонь! – крикнул ему Цыбабич уже с трубкой, приложенной к уху. – Докладывать мне!

– Есть!

Димке не было страшно. У Димки захватывало дух. Он думал: мы им дадим! Мы им ответим! У нас тоже есть пушки! Ему даже было обидно, что с востока ветер нагонял облака, сбивая их в плотный, темнеющий строй. Если разразится дождь, то ничего уже не увидишь. Но пять-десять минут в них в запасе точно еще есть!

Димка стал яростно вглядываться в круги и квадраты, гуляющие по Сивково, через бинокль. Да! Они стреляли! Он видел, как квадраты вспыхивали, словно зеркала на солнце, и слепящие точки отделялись от них, прочерчивая по небу искристые линии.

Негодяи!

За его спиной жужжал телефонный аппарат. Цыбабич никак не мог дозвониться.

– Господин полковник! Господин полковник! – кричал он в трубку. – Стреляют по Новкам и Малыгино. Вы слышите?

Ответом ему была тишина.

– Господин полковник!

Через короткую паузу жужжание раздавалось снова. Поручик разъединял связь и, выждав секунду, делал следующую попытку.

Жжжжж!

– Господин полковник! Але! Але!

Димка напряженно следил за квадратом, выдвинувшимся от деревни к реке, когда в поле зрения окуляров мелькнуло что-то черное. Он повел биноклем вправо и увидел тонкие смоляные нити, взметнувшиеся над близким лесом. На них были утолщения, похожие на наплывы или какие-то коконы. Где-то нити были одиноки, где-то прорастали пучками. Концы их терялись в вышине. А еще мерещилось, будто по ним вверх и вниз скользит сок.

– Ваше благородие, – позвал Димка, когда на его глазах одна из нитей проступила из воздуха буквально в двадцати саженях.

– Что? – вскинулся Цыбабич.

– Нити, – сказал Димка.

– И что – нити? Какие, к чертям, нити? Связи нету!

Поручик закрутил ручку, вызывая телефонный аппарат к жизни.

– Пфф! Пфф! – продул он трубку. – Але!

– Федя, – качнул брату головой Димка.

Федор подступил ближе.

– Где?

Димка показал.

– Ох! – сказал Федор.

Между тем новая нить, лоснящаяся, какая-то влажная вся, неожиданно проявилась всего в двух саженях от шара. Раскачав корзину, ее, пожалуй, можно было даже коснуться. Вблизи нить, впрочем, уже не казалась тонкой. Димка вообще не был уверен, что с легкостью обхватил бы ее руками. Под гладкой корой или кожей действительно что-то проползало или передвигалось.

– Спускаемся! – решил Федор.

– Куда? – мгновенно среагировал Цыбабич.

Он поймал Федора за рукав. Они затоптались по гондоле у баллонов с горелкой. Поручик все время скользил по дну сапогами.

– Ваше благородие…

– Отставить, прапорщик! – рассвирепел Цыбабич, сверля подчиненного страшным взглядом. В одной руке он так и держал телефонную трубку. – Что за пререкания? Кто здесь я? Тьфу! Кто руководит наблюдательным полетом – вы или я?

– Вы, господин поручик! – вытянулся Федор.

– Значит, никакого спуска!

– Вы обернитесь, ваше благородие.

– Зачем? – ощерился Цыбабич. – Что бы ты меня по голове треснул? Под военный трибунал пойдешь!

– Нить.

– Что – нить?

– У вас за спиной – нить, – сказал Федор.

Поручик поморгал.

– Какая нить?

– Чужая.

Цыбабич дернул щекой. Голос у него опустился до хриплого шепота.

– Здесь?

– Рядом с шаром.

Поручик повернулся на каблуках. Отступивший к другому борту корзины Димка дал Цыбабичу самому взглянуть на устремившуюся в небо жуть.

– Какого черта…

Поручик на подкашивающихся ногах подобрался к углу гондолы. Нить покачивалась. На уровне верхних ячеек предохранительной сетки от нее вдруг принялась отслаиваться черная лента, как высохшая кожица от луковицы.

– Будь я проклят, – сказал Цыбабич.

Он был заворожен. Расчерченное сгустками небо не увлекло его так, как близкая штуковина перед глазами.

– Это враг? – обернулся он к Димке. Потом посмотрел на Федора.

– Не знаю, – сказал Федор.

– Вы осторожнее, ваше благородие, – посоветовал Димка.

Лента отошла от нити где-то на аршин, треснула и провисла, завернувшись совсем близко к шару. Цыбабич протянул было к ней руку, но тут же отдернул, словно спохватившись. Лента скручивалась и сжималась. На высоте аэростата она держалась благодаря перемычке, которая не давала ей совсем отделиться от основы. Верхняя, завернувшаяся часть подрагивала и казалась Димке похожей на скорпионий хвост.

– Ладно, – присел Цыбабич, – открывай кла…

Раздался короткий свист.

Время вдруг стало густым, неповоротливым, и одно мгновение вобрало в себя столько событий, что Димка так и запомнил их неразъемным куском. В этом мгновении черная молния, как хлыст, ударяла по корзине, и борт ее трескался, разъезжался, ивовые прутья, из которых она была сплетена, брызгали в стороны, дно рассекала рваная рана, сквозь которую лоскутами виднелась земля внизу, а часть строп лопалась.

Господина поручика черный хлыст будто бы едва касался, но Димка замечал и отлетающее ухо, и тонкий разрез, протянувшийся от левого плеча Цыбабича наискось через зеленый мундир и портупею. Разрез этот лихо расходился в стороны, внутренности выпирали наружу, и господин поручик с бесконечным удивлением на бледном лице фонтанировал кровью, а далее сквозь разодранные прутья проваливался вниз.

В руке его так и оставалась зажата телефонная трубка.

Взлетая вверх на оттяжке, черная молния задевала шар, и горловина становилась похожа на разорванную губу. У Димки в детстве так пострадал приятель – не увидел гвоздь, опасно торчащий из бревна. Нагретый воздух погнал мелкие волны. Шар мотнуло.

Тут уж время размякло, обрело привычный ход, и Димку сначала толкнуло назад, а потом подбросило вверх.

– Держись! – крикнул ему Федор.

Его пальцы ухватили Димку за ворот гимнастерки.

– Ай!

Что-то стегнуло того по ноге. Оказалось, стропа. Пальцы Федора разжались. Братьев отнесло друг от друга. Оболочка шара задышала, зафыркала, быстро теряя округлую форму. Корзина заскакала, как живая. Трещина от удара лентой распахивалась, как пасть, все шире. Горелка, баллоны, мешки с песком, сумка с инструментами, одеяла, нехитрые припасы – все ухнуло черт-те куда. Шар повлекло к земле. В глазах Димки запрыгали небо и лес, нечаянно попавший в поле зрения. В животе образовалась холодная пустота, сердце почему-то стучало в горле, ноги искали и не находили опору.

Земля приближалась.

– Димка, дай руку! – крикнул Федор.

Он как-то очутился над корзиной, на предохранительной сетке и висел там, цепляясь за веревки. Повернувшись вниз головой, Федор пытался дотянуться до бортика, за который держался Димка.

– Руку!

Димка только и успел задрать голову. Раздался треск. Гондола окончательно распалась на две половинки. Половинки закрутились в стропах, забились друг о друга. Димку вышвырнуло вниз, но веревка, намотанная на руку, спасла его, хотя от рывка он, кажется, ее повредил. Возможно, выбил из сустава.

От боли потемнело в глазах.

– Жив? – крикнул Федор.

– Да!

Сцепив зубы, Димка перехватился здоровой рукой. Земля вращалась. Шар вдруг подкинуло вверх, но набор высоты оказался совсем коротким.

– Если что – прыгай! – крикнул Федор. – И сразу кувырок!

– Высоко!

– Знаю! Позже!

Аэростат потянуло севернее. В пяти вершках, не больше, мелькнула черная нить. От близко прошелестевшего сгустка на мгновение заголубела гимнастерка. Шар влекло к лесу. Деревья внизу и впереди вырастали грозной крепостной стеной. С края блеснул изгиб реки.

Внизу вспыхнул взрыв, потом еще один. Комья земли ударили по ногам, по спине. Стропа закрутилась, и Димка смог бросить взгляд на родной палаточный лагерь, разбитый чуть дальше площадки, на которой аэростат готовился к полету.

На месте палаток Димка разглядел несколько курящихся дымом воронок. Одна из воронок была просто гигантской. Плясало голубоватое пламя. Лежали тела, части тел, лоскуты брезента и мелкий сор.

– …овься! – услышал Димка.

Он задрал голову. Брат, оскалившись, висел на сетке с подобранными к животу ногами. Шар заваливался все больше.

– Пять секунд! – крикнул Федор.

– Понял!

Димка тоже поджал ноги.

– Четыре, – прошептал он.

Земля стремительно надвинулась, вспухла неровностями, буграми и кустами, проносящимися под ногами, приросла ямками, травой, пнями, ветками и островками заболоченной почвы. Небо потемнело.

– Два, – произнес Димка.

И все же шар рухнул раньше.

Мгновение он летел параллельно поверхности, а потом клюнул носом и всем своим раненым, дряблым телом зарылся в землю у лесной опушки. Оболочка встопорщилась, ветер попытался развернуть и разодрать ее о деревья, а Димку обдало последним теплым воздухом. Тут-то Димка и сообразил, наконец, отпустить стропу. Впрочем, помогло это мало. Сгруппироваться он не успел, и его несколько саженей протащило за аэростатом, сколько он ноги не поджимал. Да и кувырка не получилось.

Бок, плечо, бедро, задница.

Спасло его то, что оболочка шара вспучилась от ветра и «поймала» его, подброшенного на кочке, в свои ласковые объятья. Так Димка погасил скорость и не переломал конечности о березу, находившуюся прямо у него на пути.

Оболочка опала. Димка выкатился, выпутался из строп. Поддерживая плечо, он побрел в обход шара, который исходил морщинами и шевелился, стараясь выдать себя за нечто живое. Все болело. Димка постанывал. В глазах двоилось, и что-то не то было с левой ногой – она так и норовила подвернуться.

– Федор!

Шар потащило, краем втиснуло между двух деревьев.

– Федор!

– Не кричи.

Брат вывалился откуда-то сбоку, перевалился на спину. Лицо у него было окровавлено, кожа на лбу и за скулой висела жуткими лоскутами.

– Федька!

Димка лег, обнял брата. Федор неловко, одной рукой, обнял его в ответ.

– Жив? Это хорошо.

– У тебя все лицо…

– Пфф! – сказал Федор. – У меня еще и двух зубов – как ни бывало.

– А у меня – плечо.

– О.

– И нога.

– Но ты жив, и это все-таки лучше, чем быть целым, но мертвым.

Они сели. Шар шелестел рядом. Димке он казался медузой, выброшенной на берег. Федор оглядывался.

– Надо, наверное, к своим…

– Там все разбомбили, я видел, – сказал Димка.

– Ясно.

С темного неба закрапало. В отдалении заворчал гром. Федор достал из кобуры револьвер, покрутил барабан. Показал брату.

– Всего пять патронов.

– У меня вообще ничего, – поделился Димка.

– Нитей все больше.

– Ага.

– Пойдем-ка под деревья пока, – предложил Федор.

– Сейчас.

Димка, морщась, стиснул больную руку и попытался подняться. Боль ударила, стоило только двинуть конечностью.

– Ай!

– Ну-ка, ляг, – тут же распорядился брат.

Он заскакал на одной ноге, скидывая сапог.

– Зачем? – встревожился Димка.

– Плечо тебе вправим, – пояснил Федор.

Портянка с ноги полетела к сапогу.

– Ты умеешь?

– Сестра милосердия как-то учила.

Димка, уже легший на землю, приподнялся.

– Это с которой ты меня из дому выгонял? С Соней?

– Ты ложись.

Федор взялся двумя руками за предплечье Димкиной руки, чуть выше запястья.

– Ай! – дернулся Димка.

– Больно?

– Конечно!

– Я вижу, что плечо опухло.

Федор сел и поставил голую пятку Димке в подмышечную впадину.

– Это зачем?

– Это метод Гиппократа, – сказал Федор. – Слыхал о таком?

– Нет.

– Эх, ты! Гиппократ был голова! Готов?

Димка сглотнул.

– Вообще-то…

– Вольноопределяющийся Эккер! – рявкнул Федор. – Отставить сомнения!

– Есть!

– Это быстро.

Федор потянул руку на себя, одновременно нажимая ступней на головку плечевой кости. Лицо Димки свело гримасой.

– Больно? – спросил Федор.

– Не знаю еще, – сквозь зубы прошипел Димка.

– Погоди.

Федор потянул сильнее и через несколько секунд почувствовал, как головка плеча ушла из-под ступни. Он осторожно отпустил руку.

– Все? – поднял голову Димка.

– Кажется.

– Вроде не болит.

Димка пошевелил пальцами.

– Погоди, нужна повязка, – предупредил Федор.

Он скинул побитый и грязный мундир, выпустил из штанов рубаху и, с треском распустив на ладонь по шву, повел лоскут вкруговую. В результате в руке у него осталась полоса хлопковой ткани почти в полтора аршина длиной.

– Можно было ремнем, – сказал Димка, когда брат, подсев, принялся делать повязку ему через плечо.

– Ремнем неудобно.

Федор затянул узел и вложил Димкино предплечье в тканевую петлю, как в люльку.

– И как я с одной рукой? – спросил Димка.

– Ничего, как-нибудь.

Федор подмигнул. Лицо у него было страшное из-за ран, непривычное. Он помог Димке встать на ноги.

– И куда теперь пойдем? – спросил тот.

– К своим.

Федор потоптался на месте, определяя направление. Дождь припустил, зашумел, запутался в древесной листве. Искристые отсветы в небе пропали. Сколько Димка не прислушивался, но ответных выстрелов так и не уловил. От этого стало горько, не по себе. Неужели батареи разбиты? Вспомнился господин поручик.

– Игната Семеновича жалко, – сказал Димка.

– Да, – кивнул Федор.

– И всех остальных.

– Война, Димка.

Димка прислонился к дереву.

– Федь, а с кем мы все-таки воюем?

– Не знаю. Чудь какая-то.

– Я квадраты видел. Они стреляли.

– Ну и кто это? – спросил Федор, отрывая от рубахи новый клок. – Англичане? Французы? Или австрияки?

– Не знаю.

– Вот и я… Скажи мне, какие австрияки под Ковровым?

Федор высунул руку с тряпицей под дождь и дождался, пока она намокнет. Потом передал тряпицу брату.

– Димка, на, вытри мне лицо.

– Только я левой.

– Не важно.

Федор сел, и Димка принялся стирать грязь и кровь. Водил тряпицей, перекладывал ее чистой стороной, водил снова. Федор морщился.

– У тебя тут кожа клоком висит, – сообщил Димка.

– Обрывай.

– Большой кусок.

– Ладно, сейчас.

Федор вышел из-под деревьев, прошелся по полянке, сходил к заросшей колее и нарвал листьев подорожника.

– Вот, – сказал он, жамкая листья в кулаке, – оборвешь и приложишь.

– А если не оборвется? – спросил Димка.

– Тогда просто вытрешь грязь и прилепишь к ране. Хорошо?

– Да. Были бы ножницы…

Димка занялся ранами брата. Подергал один лоскут, над правой бровью, надавил, и только хуже сделал. Закапала и потекла кровь.

– Черт! – сказал Федор, моргая.

Димка спешно прижал тряпицу ко лбу брата.

– Больно?

– Больно!

– Там короста уже.

– Все равно подорожником залепи.

– А лоскут?

– Сам отвалится.

– Ладно.

Пока Федор придерживал тряпицу, Димка мелко, как мог, нарвал листья и разделил их на две кучки. Листья были мокрые.

– Давай, – поторопил Федор.

Он убрал ткань, содранная кожа сразу повисла. Закровило. Димка неловко, одной левой рукой, налепил подорожник на красную, бугристую рану. Частью, конечно, просыпал, а частью обрамил, но основная масса попала куда надо. Двумя пальцами Димка приладил лоскут кожи над страдальчески жмурящимся глазом брата.

– Тут бы перевязать, – сказал он.

– Вяжи! – распорядился Федор.

– Чем?

– Вот же! Что я, зря рвал?

Федор сунул в руку Димке тряпицу. Тот развернул ее, поднялся и, перехватывая ткань пальцами больной руки, обмотал брату голову. Свободный конец под ту же повязку спрятал.

– Все?

– Да. Но у челюсти еще.

– Тоже висит?

– Висит. Но вбок. Мясо видно.

– Лепи подорожник.

Димка прилепил.

– Это я так придержу, – сказал Федор, прижав к лоскуту ладонь. Он поднялся. – Ну что, пошли что ли?

– Куда?

– К Новкам, к станции. Она в той стороне, – качнул головой на стену дождя Федор.

(Со слов Дмитрия (Дитриха) Эккера рассказ записал Николай Коломар).

Глава 6. Жарнаков

Комнатка, в которую его привел регистратор, находилась во флигеле и была самой дальней по коридору. Размеры ее были скромные, в ней с трудом умещались узкая кровать, два шкафа у стены, один бельевой, другой – книжный, тумбочка и стол с тремя стульями. Окно было одно, напротив двери. На подоконнике стояли графин и стеклянная банка. В пустом углу рядом с кроватью имелся импровизированный склад вещей: два чемодана, саквояж и мешок, в котором бугрилось что-то непонятное. Коричневое драповое пальто с воротником на меху служило для склада покрывалом.

– Это вещи Сергея Леонидовича, – пояснил Антонов, ставя чемодан Жарнакова в центре комнаты на плохонький половичок.

– Предыдущего? Клесского?

– Да, – извинительно улыбнулся регистратор, – не знали, куда деть. На чердак или в подвал – так придут в негодность.

– Ясно.

– Мы их уберем, если хотите.

– Куда?

– Часть я возьму к себе, – ответил Антонов, – а часть, если вы не возражаете, размещу в вашем кабинете. Там есть полупустой шкаф.

– Хорошо, – кивнул Жарнаков. – Сделайте это сейчас.

– Сейчас?

Жарнаков встал перед регистратором.

– Неужели эта просьба неисполнима? – улыбнулся он. – Вы же только что выразили готовность, Павел Сергеевич. Или это не так?

– Т-так.

– Пожалуйста, – Жарнаков провел рукой в сторону чужих вещей.

– Да, простите.

Регистратор взял пальто под мышку и вытянул оба чемодана из общей кучи. Жарнаков наблюдал, присев на стул. Растерянность подчиненного он чувствовал и наслаждался этим. Впрочем, вида не показывал.

– Не люблю чужие вещи в своей комнате, – объяснил он.

– Я понимаю.

Антонов боком вышел в коридор. За ним проплыл двойник. Совершенно рабочий материал, решил Жарнаков. По наполнению, конечно, слабоват, но много ли ему надо? Исключительно для подстраховки.

Жарнаков через голову снял сумку, разместил ее на свободном стуле, схватился за чемодан (тяжеловат) и определил его на кровать. Оглядел комнату: шкафы, окно, обои, батарея парового отопления (чугунная, громоздкая, что даже хорошо), трубы, отходящие от нее в стену с одной и с другой стороны; как дыры – несколько крохотных репродукций с морем и кораблями. Уже по репродукциям можно было составить некое впечатление о прежнем жильце. Сергей Леонидович Клесский смотрел на мир, будто из норы в щелку. Не мудрено, что сошел с ума. Но это пока ладно, ладно. Что ж…

Жарнаков встал на половичок и поморщился. Не то. Лучше, видимо, босиком. Он распустил шнурки на ботинках, снял их, освободился от носков, встал снова. Замер. Ага. Под черепом, в затылочной доле, ощутил мягкий толчок. Как и учили начальной визуализации пространства на кафедре.

Очень хорошо.

Жарнаков раскинул руки в стороны и закрыл глаза. Секунда – и он начал кружиться, ступая то на носки, то на пятки. Несколько оборотов по часовой стрелке, несколько против. Дальше снова по часовой.

В ушах зашумело, голову словно придавило сверху, а под веками у Жарнакова нечастыми импульсами побежали призрачные голубоватые сполохи. Сначала эти сполохи высветили комнату, нарисовали в темноте закрытых глаз стены, пол, потолок, предметы мебели (все едва угадываемое, бесплотное), расчертили тонкими, зыбкими линиями воздух и сплелись в паутину, дрожащую на вдохе и выдохе.

Средоточием паутины, понятно, был Жарнаков, но скоро она словно оттянулась от него, отстала и растворилась.

Первый этап.

Не открывая глаз, Жарнаков сжал и разжал пальцы, и сполохи, как будто их кто подтолкнул, двинулись из комнаты дальше, как волны сквозь хлипкую преграду, с легкостью одолевая стены и перекрытия. Распространяясь, они показывали, охватывали, обозначали. Перед внутренним взором доктора немса возникали пустоты и помещения: комнаты больничного персонала во флигеле, коридоры, ниши и переходы, вестибюль, приемный покой, кабинет главного врача, лечебные кабинеты, палаты, общий зал. Ветхое, пусть и подновленное здание больницы выстраивалось, обретая законченные черты. В цоколе проступила котельная, где стоял паровой котел. Рядом осветились подвал и кладовая. В дальнем конце оформились кухня и столовый зал.

Жарнаков отмечал про себя места, где сполохи оставляли медленно тающие отпечатки. Их было пятнадцать, по числу пациентов.

Правда, сначала Жарнаков насчитал четырнадцать больных, но потом чуть в стороне обнаружил пятнадцатого.

Изолирован? Интересно. Это он, конечно, выяснит.

Почувствовав приближение регистратора, Жарнаков принялся расстегивать пальто. Пятнадцать. На все про все – месяц. Может быть, полтора. А потом что? Он выцепил из петли последнюю пуговицу. Створка бельевого шкафа со скрипом отошла в сторону, явив окаймленную рыжей древесиной пустоту одного большого отделения, утыканного крючками.

– Михаил Андреевич, это я, – предупредил о себе Антонов.

Он появился буквально на две секунды, чтобы схватить мешок и спрятавшуюся за него связку книг.

– Я еще забегу.

– Конечно-конечно!

Жарнаков постоял, задумчиво покручивая пуговицу, потом снял пальто и повесил его в шкаф. Вот так. Расправил, разгладил рукава, подумал: высохнет, нет? Куда денется? И повел плечами. В одном плече тут же негромко и влажно хрустнуло. Жарнакова согнуло, дернуло к окну, но усилием воли он заставил себя выпрямиться.

За стеклом мок под дождем деревянный сарай. Одна из створок его была приоткрыта. В глубине светила керосиновая лампа, и кто-то ходил там среди сена и упряжи, сопровождаемый своей тенью. Федор, скорее всего.

Опустив голову, Жарнаков обнаружил, что ладони его охватили корпус отопительной батареи. Будь батарея горячей, ожог вышел бы замечательный, бинтовать пришлось бы. Но батарея была едва теплой.

– К вечеру, к вечеру затопят! – встал на пороге Антонов. – Вы не думайте, Михаил Андреевич, у нас с этим – порядок.

– Да?

Регистратор энергично закивал.

– Зимой-то Федор Пантелеевич и по два, и по три раза котел греет. Паровое отопление! Усовершенствованная система! И комнаты, и палаты у нас теплые. – Он наклонился и поправил завернувшийся уголок одеяла на кровати. – Но свистит, зараза! Рычит и гудит, когда пар по трубам из котла идет! Иной раз такой шум, что собеседника не слышно!

– Сейчас водяное очень популярно, – заметил Жарнаков.

– Так оно и понятно, – согласился Антонов. – Знаем. И про Соболевского знаем, и про Сан- Галли. Только это ж вложений требует, а министерство нас и так на голодном пайке в этом смысле держит.

– М-да, – констатировал, похлопав по радиатору, Жарнаков.

– Кстати, не обожгитесь! – предупредил регистратор. – И с трубами осторожнее. Здесь где-то кожух был.

Он пошел по комнатке, заглянув за тумбочку и в шкафы.

– Странно.

– А кожух какой? – спросил Жарнаков.

– Деревянный.

Антонов опустился на пол и с радостным возгласом выволок из-под кровати сколоченное из дощечек с прорезями сооружение.

– Видите, куда его Сергей Леонидович засунул?

– Вижу.

– Вот!

Регистратор, повозившись, одел сооружение на радиаторную батарею, как нагрудник на витязя.

– Замечательно, – оценил Жарнаков. – Это все?

Регистратор кивнул. Но не вышел.

– И чего ждете? – спросил Жарнаков, расстегивая пуговицы на манжетах.

– Как чего? – заулыбался Антонов. – Вас!

– Меня?

– Ну, вам же все показать надо. Кабинет, палаты, столовую. У нас так-то здание простое, но все же…

– Конечно. – Жарнаков поймал за руку и легко вытолкнул подчиненного за дверь. – Но сначала мне нужно переодеться.

– Понимаю. Буду ждать!

Жарнаков вытащил ключ из замка и поставил его в прорезь изнутри. Регистратор смотрел из коридора, как на идола. С экстазом, опаской, обожанием и иронией.

– Что? – спросил Жарнаков.

Антонов кивнул на босые ноги доктора.

– Холодно же.

– Холодно, – кивнул Жарнаков. – А вы мне мешаете, Павел Сергеевич.

– Тогда жду!

– Ждите.

Жарнаков провернул ключ, запираясь. Некоторое время он постоял, настраиваясь, снова шагнул на коврик в центре комнатки, несколько раз встряхнул руками и закрыл глаза. Ему предстояло сделать кое-что еще.

В дверь осторожно стукнули костяшками пальцев.

– Михаил Андреевич! – позвал регистратор.

– Да, – ответил Жарнаков, подпустив в голос нотки раздражения.

– У меня есть лишняя пара тапочек. Я могу принести. А то мы здесь часто в тапочках ходим.

– Несите.

– Хорошо. Я сейчас!

Антонов умчался. Жарнаков внутренним взором следил за возмущениями паутины по пути его следования. Побежал регистратор не в свою комнатку, а в палату приемного покоя. Деталей Жарнаков не видел. Поразмыслив, он прицепил к регистратору одну из ниточек, которая тут же налилась серебристым свечением. Вот так.

Дальше уже Жарнаков не отвлекался. Выбив пятками глухие звуки, он протянул призрачную паутину во двор больницы и довел ее голубоватое плетение до стен, ограждающих территорию. Пока этого было достаточно. Тем более, что во рту появился нехороший, железистый привкус. Нет, увлекаться не стоило.

Времени у него много.

Жарнаков достал платок, сплюнул в него сгусток крови и принялся переодеваться. Для этого раскрыл на кровати чемодан и провел ревизию белья: двое кальсон, одни с начесом, четыре пары носок, из них две пары – толстые, шерстяные, пара чулок, серые брюки, тонкая ночная сорочка, две бумазейные рубашки, жилет, шарф и крепкий пиджак.

В другом отделении чемодана, за картонной стенкой, лежали две тетради, большая и поменьше, карандаши, коробка с зубным порошком, мыло, упакованное в бумагу, маникюрные ножницы, карманный револьвер Кольта с барабаном на пять патронов, флакон туалетной воды, отрез марли и пузырек с бромной солью.

Не большое богатство.

Чуть помедлив, Жарнаков скинул кофту, стянул через голову рубаху, пропитавшуюся запахами поездки, и взял из чемодана чистую. Три-четыре секунды он заталкивал подол в брюки, потом, подумав, достал жилет. Зеркала в комнатке не было, предшественник почему-то его не завел, и оценить собственный вид Жарнаков не смог, но посчитал, что в жилете он будет выглядеть куда солиднее, чем в кофте. Тем более, что кофта тоже таила в себе кисловатый запах затянувшегося путешествия.

Вернувшийся регистратор терпеливо ждал под дверью. Его немса-призрак покачивался над его плечами, будто отражение. Иное будущее, несостоявшееся будущее, иной срез Антонова Павла Сергеевича. Можно, конечно, пуповинку пережать сразу, избавив регистратора, как минимум, от головной боли и раздвоения памяти.

Но зачем?

Жарнаков улыбнулся. Есть же планы. Куда без них?

– Павел Сергеевич! – позвал он.

За дверью возникло движение, на дверь навалились плечом до жалобного хруста в покрашенном древесном полотне.

– Закрыто, Михаил Андреевич, – произнес регистратор.

– Ах, простите! Забыл!

Смеясь, Жарнаков повернул ключ в замке. Он отступил, давая пройти стоящему в коридоре. Антонов протянул тапки через порог.

– Вот.

– Замечательно!

Жарнаков тут же принялся обуваться. Тапки были разношенные, темной кожи и с меховой оторочкой.

– Никак Сергея Леонидовича?

Регистратор кивнул.

– Его.

– Я так и думал. Кстати… – Жарнаков поснимал все репродукции со стены над кроватью и передал их регистратору. – Прошу.

– Это куда?

– А к остальным вещам. Можете себе повесить.

Антонов несколько секунд разглядывал крохотные, с ладонь, морские пейзажи в тонких рамках.

– Вряд ли я повешу такое, – пробормотал он.

– Масштаб смущает? – поинтересовался Жарнаков.

Регистратор кивнул.

– Я, вообще, больше городские виды люблю. Портреты женские. Особенно когда, знаете, формы проступают.

Жарнаков хмыкнул.

– Ну, об этой стороне своей натуры можете не говорить.

Он провел по волосам гребнем из сумки, одернул жилет и приподнялся перед регистратором на носках.

– Как выгляжу?

– Хорошо.

Оба посмотрели на тапки на ногах доктора немса.

– Несколько эклектично, я думаю, – сказал Жарнаков.

– Все так ходим, – философски заметил Антонов.

Он чуть подвинул правую ногу к ногам Жарнакова, и тот увидел, что ступня регистратора обута в такой же тапок, но уже порыжевший и покрытый сеткой трещин.

– Вы как-то бесшумно передвигаетесь, – уважительно произнес Жарнаков. – Не шаркаете.

– Это, Михаил Андреевич, привычка, – регистратор неслышно переступил ногами, показывая, как ловко у него это получается. – Научитесь.

– Возможно.

Они пошли по флигелю. Регистратор комментировал, кто где живет. Двери имелись и слева, и справа от прохода. Дощатые полы поскрипывали. Стены коридора были оклеены худыми желтенькими обоями, частью излохматившимися понизу. Свет шел из торцевого окна, находящегося рядом с комнатой Жарнакова, и от керосиновой лампы, подвешенной в центре коридора под потолком. Без лампы, пожалуй, было бы темновато.

– Здесь Кулебин, здесь Прокоп Гаврилович…

– Кто?

– Санитар. Худой, костистый.

– А!

– Здесь Иван Николаевич Унчучаков. Здесь я.

Регистратор скрылся за дверью своей комнатки, попросив Жарнакова подождать. Явился обратно он уже без репродукций.

– Решили все-таки оставить у себя? – спросил Жарнаков.

– Нет, убрал к остальным вещам Сергея Леонидовича.

– Кстати, вел он какой-то журнал? Отмечал характерные особенности пациентов? Записи от него какие-то остались?

– Не знаю, Михаил Андреевич, – ответил регистратор. – Если только в кабинете поищете. Так-то доктор он был хороший. Но мнение мое, да и прочих, сложилось такое, что вот в вашем этом немса…

– Нестабильных модальных.

Регистратор кивнул.

– Да. В них он был слабоват. Иногда даже пугался, когда кто-нибудь искрить начинал.

– А больные у вас искрят?

Антонов приблизил лицо к лицу доктора.

– Случается, – негромко сказал он. – И иное тоже случается. Всякое.

– Что?

Регистратор несколько раз взмахнул руками, как птица.

– Пытаются вознестись.

– Угу. – Жарнаков качнулся на носках. – Все разом или по одному?

– Чаще по одному. Чаще Клава, сестра милосердия. Но другие тоже. Письмер вот. Или Лещук. Или Чекель.

Жарнаков заинтересовался.

– И что же, и что же, Павел Сергеевич? Получается у них? – он двинулся к выходу в вестибюль больницы, подхватив спутника под локоть.

– На аршин, на два, а то и на сажень! Такое светопреставление! Особенно в дождь или в грозу. Жуть!

Регистратор перекрестился.

– А потом? – спросил Жарнаков, спрятав улыбку.

– Падают!

– Не возносятся?

– Куда им! Падают! – подтвердил Антонов. Его молодое лицо живо отобразило неверие в силы подопечных. – Многие падают без чувств!

– Очень интересно!

Перейдя из флигеля в основное здание, регистратор закрутился на месте.

– Михаил Андреевич, – короткими жестами принялся показывать он, – здесь приемный покой, там – общий зал, дальше – палаты, а с нашей стороны – ваш кабинет, три лечебных кабинета и в самом конце – столовый зал.

– В нем и больные обедают?

– После персонала.

Жарнаков кивнул все еще сидящему за столом при входе Ункучакову. Старший санитар, кажется, никуда и не уходил.

– А сколько палат? – спросил Жарнаков.

– Семь, – с готовностью ответил регистратор.

– И все заняты?

– Шесть, одна свободная.

– Значит, где-то по три человека, где-то по два?

Антонов кивнул.

– В одной – четыре, в двух – по три, в еще двух палатах – по двое, и в шестой – один.

– Почему так?

– Люди привыкли друг к другу. Они как бы с войны, понятно, не существовавшей, вместе. А мы не дробим и не смешиваем. Хотите посмотреть?

Жарнаков поморщился.

– После обеда, Павел Сергеевич.

– Как угодно.

– Только почему в шестой – один?

– Шляпин. Не уживается ни с кем.

– Почему?

Регистратор пожал плечами.

– Такой уж больной.

– Хм.

– Мы думаем, что он симулянт. По ошибке попал в нашу больницу. То есть, сошел с ума, но по какой-то совершенно бытовой причине. Остальные так или иначе – с войны. А за ним никаких нестабильных модальных состояний не наблюдается. Его можно было передать в Щегловскую больницу, но Сергей Леонидович почему-то оставил.

– Понятно.

Жарнаков заглянул в приемный покой. В пространстве, ограниченном тщательно побеленными стенами, находились два стола и, через проход, четыре узких койки, застеленные коричневыми одеялами. Два широких окна были зарешечены. В стекла постукивал дождь. У дальней стены поблескивал стеклом шкаф с препаратами. У входа стоял другой шкаф, не имеющий створок и набитый бумагами. Железной змеей огибала покой понизу отопительная труба.

На тумбе, приставленной к подоконнику, стоял самовар с выведенным в форточку жестяным коленом. Один стол был пуст. За другим сидел Александр Иванович Харитон и мешал в стакане чай. Звонко постукивала ложечка.

– Михаил Андреевич!

Обнаружив начальство, Александр Иванович отодвинул от себя чай и, насколько позволяла комплекция, вытянулся по стойке «смирно».

– Ничего-ничего, – показал ладонью Жарнаков. – Продолжайте. Пейте.

– Как бы ничего не происходит, вот мы и, значит…

Садиться Александр Иванович не спешил.

– А что, новых пациентов не везут? – спросил Жарнаков.

– Кончились. Уже год как, Михаил Андреевич, – пробасил Харитон.

– Год и два месяца, – добавил регистратор.

– А кто был последний? – обернулся к нему Жарнаков.

Антонов прищурил один глаз, вспоминая.

– Кажется, Перепалов. Из казаков под Туношной.

– Савицкий, – не согласился Александр Иванович. – Какой же Перепалов, когда Савицкий, Павел Сергеевич?

– Я почему-то Перепалова помню.

– А давайте посмотрим!

Харитон подошел к шкафу и, сдвинув одни бумаги в сторону, освободил несколько журналов в картонных переплетах.

– Прошлый год?

– Прошлый, – кивнул регистратор. – В начале февраля. Еще, помните, снега навалило, и я с Федором и Радимом дорожки чистил? Домна Петровна нас потом чаем отпаивала, а Антонина Егоровна клюквенной налила.

– Да-да. Что-то такое…

Александр Иванович взял верхний журнал, распухший от вкладок, и понес его к столу. Раскрыв его, он несколько секунд шелестел страницами. Жарнаков заметил, что страницы исписаны разными почерками, где-то были вложены корявые рисунки, где-то – вырванные из ученических тетрадей листы.

– Так, это октябрь…

Харитон перелистнул журнал. Одна бумажка порскнула на пол, и Жарнаков успел поднять ее быстрее регистратора. «Вчерашним днем вспомнилось мне следующее, о чем и сообщаю. Когда мы с Чернавой пытались выйти к своим, попалась нам ложбинка, склоны которой были выложены искристым камнем. Размеры каждой плитки были, наверное, с две ладони, и раствор крепкий, не сковырнуть…»

– Что это? – спросил Жарнаков.

– Это? – Александр Иванович принял лист из рук Жарнакова, глянул на него мельком и вложил обратно в журнал. – Это творчество наших подопечных. Что они вспоминают… Ну, как им кажется… То мы, значит, подкладываем. Это еще с Алексея Игнатьевича пошло. А Сергей Леонидович не запрещал. Больные у нас – люди творческие, некоторые пишут, некоторые рисуют.

– А Алексей Игнатьевич…

Харитон переложил еще несколько страниц.

– Июль. Ага… Что Алексей Игнатьевич? – поднял голову он.

Жарнаков улыбнулся.

– Это, как я понимаю, первый доктор немса, что работал с пациентами?

– Вы совершенно правы. Май… А вот март… Именно, что первый.

Жарнаков придержал готовые рассыпаться листы.

– И что с ним случилось? – спросил он.

– С кем? С Алексеем Игнатьевичем?

– С ним.

Александр Иванович вздохнул.

– Умер.

– От естественных причин? – Жарнаков оглянулся на регистратора, словно ища подсказки.

– Я не знаю, – сказал тот. – Меня еще не было.

– Алексей Игнатьевич старенький был, – объяснил Харитон. – Он и немса-то был, знаете… Без образования, в общем. Это ж в новинку было. Проработал всего ничего, наверное, даже полгода не вышло. Но первых пациентов при нем, при нем…

– Это два года назад? – уточнил Жарнаков.

Александр Иванович на мгновение вперился в потолок.

– А ведь так и есть! – сказал он с некоторым удивлением. – С середины семьдесят девятого. То есть, почти три. Если нынче апрель восемьдесят второго, то три года без двух месяцев. Время летит!

– Так что с ним случилось? – напомнил Жарнаков.

– Простудился и слег. Под самое Рождество. – Харитон снова зашелестел страницами журнала. – Тут уж чего? Февраль.

Зашуршали бумаги. Александр Иванович наклонился ниже, следуя пальцем за строчками в журнале.

– Раньше, – сказал регистратор.

– Еще раньше?

Александр Иванович перевернул лист.

– Ага! – возвестил он. – Конец января!

– И кто там, Перепалов или Савицкий? – сунулся к журналу Антонов.

– А вот и не угадали вы, Павел Сергеевич! – провозгласил Харитон, хлопнув по развороту ладонью. – Увы вам. Как, впрочем, и мне. Не Перепалов и не Савицкий. – Он вычертил кривую ногтем под нужной записью. – Втроем поступили. Одновременно. Кульков, урядник, Перепалов и Савицкий, рядовые. Так-то!

Регистратор взвихрил волосы на макушке.

– Точно! Втроем! Почему же у меня один Перепалов в памяти остался?

– Думаю, дело как раз в нестабильных модальных состояниях наших подопечных, – заметил Александр Иванович и захлопнул журнал. – Вот Михаил Андреевич, как человек вовлеченный, уверен, нам все объяснит.

Жарнаков кивнул.

– Обязательно. За обедом. Все же соберутся?

– Кроме Федора и дежурного санитара, думаю, будут все, – сказал Харитон, убирая журнал в шкаф.

– Ну и замечательно! – Жарнаков потер ладони. – А когда обед?

– Антонина Егоровна позвонит.

– А вас здесь есть телефон?

– Что вы! – замахал руками Александр Иванович. – Обыкновенный колокольчик! Мы, конечно, о телефонировании слышали, газеты, хоть и с опозданием, но читаем, только сомневаемся, что в наш глухой угол это телефонирование когда-нибудь заглянет. Мы уж, извините, не Петербург и не Москва.

– И не Рига, – добавил осведомленный регистратор.

– Шучу, – улыбнулся Жарнаков. – Но, могу вам сказать, разговоров на эту тему много. К тому же государю-императору телефонную связь во дворец уже провели.

– И с кем же он… – озадачился Александр Иванович.

– С военным министерством.

– А!

– И с семьей.

– Ну, это понятно. Семья – это святое. Мария Федоровна, пятеро деток… – Харитон взглянул на часы, висящие за спиной. – Что-то Антонина Егоровна задерживается.

– Я видел ее на кухне, – сказал регистратор. – Щи будут вчерашние, зато настоявшиеся. А на второе – каша с олениной, которую второго дня нам охотники принесли.

– Вы уж все вызнали, Павел Сергеевич! – с едва заметным неодобрением сказал Александр Иванович.

– А как же! Все больничное хозяйство на моих плечах!

– Павел Сергеевич! – поморщился Харитон.

– А что? – Регистратор принялся загибать пальцы перед Жарнаковым. – Дрова есть. Жалование платится. Средства на содержание больных имеются. Летом здание подновили? Подновили. Кто носился в Щеглов и писал письма в министерство? Кто телеграфировал самому Николаю Павловичу…

– Это кому? – спросил Жарнаков.

– Игнатьеву, министру…

– Игнатьеву?

– И в медицинский департамент, в первое отделение тоже!

– По этому поводу, помнится, Сергей Леонидович ставил вам на вид ваше самоуправство, – сказал Александр Иванович.

– Если б я для себя! А я ж для дела!

– Игнатьев, – задумчиво повторил Жарнаков.

Антонов встрепенулся, хотел было что-то спросить, но не успел – по больнице разнеслось бряканье колокольчика.

– Обед! – многозначительно выпрямил к потолку указательный палец Александр Иванович. – Надо идти.

– Да-да, – очнулся Жарнаков. – Все идем?

– Иван Николаевич останется, за всем проследит, – Харитон подхватил его под локоть. – Хочу у вас спросить, Михаил Андреевич…

– О чем?

Вслед за ускакавшим вперед регистратором они вышли в вестибюль.

– Николай Иванович, – обратился Харитон к сидящему у входа санитару, – подежурите тут? Серафим Александрович вас потом сменит.

Унчучаков молча кивнул, занимаясь тем, что пытался распутать нити, которые, видимо, сам и натянул между пальцев.

– Так вот, – Александр Иванович повел Жарнакова по черно-белым плиткам через все здание. – Вопрос у меня такой. Не сочтите за наглость, Михаил Андреевич.

– Нет-нет, пожалуйста, – улыбнулся Жарнаков.

Локоть, перехваченный Харитоном, чесался.

– Я по поводу этих наших проявлений…

– Немса?

Александр Иванович, остановившись, кивнул.

– Да. Как я понимаю, явление это все же, так сказать, местное. Новых пациентов нет, рекомендаций по лечению от врачебного общества мы пока не имеем. Лечим, так сказать… Собственно, и не лечим, а больше наблюдаем… Сергей Леонидович пытался, но, честно говоря, никакого прогресса…

– Александр Иванович, – Жарнаков жестом прервал речь разволновавшегося собеседника, – я как раз по этому поводу и приехал.

– Лечить?

– И лечить, и разбираться. За обедом все расскажу.

Они вновь двинулись по направлению к столовой.

– Мы тут, в глуши… – вновь начал Александр Иванович.

В этот момент, к облегчению Жарнакова, дверь в столовую распахнулась.

– Прошу вас, заходите, господа, – регистратор, придержав створку, позволил им переступить порог небольшого зала неправильной формы.

Понятно, что Харитон умолк.

Зал пока пустовал. В центре зала под лампой с зеленым абажуром располагался длинный стол на дюжину человек. Стол поменьше стоял у стены. Большое окно выходило из зала на задний двор. Кухня, как место обитания Антонины Егоровны, скрывалась за угловатой, выкрашенной в светло-зеленый цвет, дощатой выгородкой с кривой прорезью для раздачи блюд. У длинной стойки, ведущей к прорези, высились тарелки. Там же две цилиндрические вазочки щетинились вилками и ложками. Стопкой лежали подносы.

– У нас здесь – демократические условия, – регистратор первым встал к стойке. – Как бы студенческие.

Он взял поднос.

– Я вижу, – оценил Жарнаков, пристраиваясь в очередь.

Александр Иванович занял место следом.

– Глубокие тарелки – для супа, помельче – для второго, – объяснил Антонов, раскладывая посуду на своем подносе.

Между тем в зале появились Домна Петровна и крупный, круглолицый санитар, познакомиться близко с которым Жарнакову пока не удалось.

– Добрый день, – сказала медсестра.

– Здрасьте, – кивнул санитар.

– Прошу всех садиться за общий стол, – объявил Жарнаков, продвигаясь за регистратором к раздаточному окошку.

Тарелки имели слабые узоры на дне. Ложка попалась гнутой.

– Антонина Егоровна!

Регистратор с заискивающей улыбкой заглянул за выгородку. Поднос его пропал в окошке. Что-то стукнуло, звякнуло. Мелькнула женская фигура в душегрейке, накинутой поверх платья. Через несколько секунд поднос вернулся к Антонову, но тарелки оказались уже наполнены, а в зазор между ними воткнулся серый хлебный ломоть впечатляющих размеров.

– Спасибо.

Регистратор ушел к столу. Жарнаков сдвинулся.

– Здравствуйте.

Чтобы разглядеть кухарку целиком, ему пришлось нагнуться. Иначе вырез окошка не давал увидеть лицо. Антонина Егоровна была невысокой, подвижной женщиной с сердитым взглядом и проворными руками. Лет ей было под пятьдесят. Голова под платком. Платье – в горошек, синее. Душегрейка – без рукавов.

Лицо Антонины Егоровны раскраснелось от кухонного жара. Лоб блестел. Жарнакову она кивнула, и, видимо, впечатления он на нее не произвел. Впрочем, Жарнаков и не старался.

– Каши мне поменьше, – сказал он.

– Сама знаю, – буркнула кухарка.

Сбоку от нее темнела железная печь. За приоткрытой заслонкой клокотало пламя. На печи стояла большая кастрюля, попыхивающая паром. Рядом выпячивал грудь ведерный самовар.

Еще две кастрюли находились у Антонины Егоровны перед стойкой. Зачерпнув половником из одной, она наполнила глубокую тарелку Жарнакова вчерашними щами. Несколько полосок капусты свалились в тарелку, как скинутые с небес небожители. Другим половником кухарка облагодетельствовала Жарнакова кашей. К пожеланию доктора немса она не прислушалась, и гречи ему досталось с лихвой.

– Хлеб.

Кусок хлеба лег на поднос.

– Все? – спросил Жарнаков.

– Все.

Антонина Егоровна выдавила поднос наружу.

– А чай?

– Позже выставлю, – сердито сказала кухарка. – Не готов еще!

Жарнаков подхватил поднос, освобождая место для Александра Ивановича. Он выпрямился, но согнулся снова, пролезая головой в окошко.

– Очень приятно.

– Иди! – махнула на него тряпицей Антонина Егоровна.

Ух, какая!

Подумав немного, Жарнаков занял место во главе стола. В конце концов, кто новый смотрящий врач? Значит, имеет полное право. Он составил посуду, с некоторым неудовольствием взглянув на кашу, вооружился ложкой.

Регистратор уже вовсю хлебал щи, шумно и торопливо, с непосредственностью, свойственной не слишком воспитанным молодым людям. Тем не менее, получалось у него это заразительно. За неимением салфетки, Жарнаков заправил за воротник чистый платок.

– Приятного аппетита, – сказал, усаживаясь слева, Харитон.

– Благодарю.

Жарнаков качнул головой. В зале появились новые люди – интерн Кулебин и еще два санитара. Подсела Домна Петровна.

Некоторое время Жарнаков споро работал ложкой, не слишком обращая внимание не то, что происходит вокруг. Впрочем, он был далек и от того, чтобы отдаться вкусовым ощущениям и утолению чувства голода. Жарнаков ел, двигал челюстями, перемалывая картошку, капусту, редкие волокна мяса, глотал, наклонял голову к новой порции, но поглощен был все же совсем другими вещами. Ему думалось о том, стоит ли рассказывать собравшимся в столовой о своей теории? Метать бисер, как говорится. Возможно, конечно, что в результате у него появятся союзники.

С другой стороны…

– Как вам щи, Михаил Андреевич?

Вопрос регистратора застал Жарнакова врасплох. Он заморгал. Мысли прыснули в стороны. Ложка звякнула о дно опустевшей тарелки.

– Что?

– Щи.

Жарнаков промокнул платком губы.

– Очень даже ничего, Павел Сергеевич.

– Я тоже думаю, неплохие щи, – наклонился к нему Харитон. – Ждать от Антонины Егоровны изысков, как в петербургских ресторанах, конечно, не стоит, но в приготовлении простых и сытных блюд равных ей в округе не сыскать. Я и в Шумяном был, в станционном буфете, и в Щеглове, в трактире при гостинице… Дрянь подают, доложу я вам!

Он постучал пальцем по столу.

– Здесь, в больнице, благодаря Антонине Петровне, редко кого живот подводит, – обращаясь к Жарнакову, сказала Домна Петровна. – Ешьте смело. Другое дело, если Павел Сергеевич какой гнили прикупит.

– Всего раз и было-то! – вскинулся регистратор.

– Два.

– Ну, два, – признал Антонов. – Но второй раз и до дела-то не дошло!

Он взялся за кашу.

– Больше всего Тоне удаются пироги, – добавила Домна Петровна, оторвавшись от супа. – И мясные, и рыбные, и сладкие. Мастерица!

– Ну уж! – фыркнула польщенная кухарка из закутка.

– Да! На Сретенье замечательные пироги были! – заметил Александр Иванович. – Я стараюсь не усердствовать в еде, набираю что-то в последнее время быстро, но тут, скажу вам, не удержался, капустного пирога три куска с чаем выкушал!

– И с собой взяли! – сказала Домна Петровна.

Харитон вздохнул, помогая себе ломтем хлеба, собрал в ложку остатки щей и опрокинул все собранное в рот.

– Взял, – повинился он. – Но то к вечеру, перед сном.

– Думаю, пирогов я еще отведаю, – подвел итог Жарнаков.

Он придвинул тарелку с кашей. Оленина темнела в россыпях гречи как редкий и драгоценный минерал.

– Мне все же много, – покачал головой Жарнаков.

Он вилкой разровнял гречневые холмы.

– Вы на тарелке оставьте, мы детям потом снесем, – успокоила его Домна Петровна.

– Здесь дети есть? – удивился Жарнаков.

– В деревне в двух верстах.

– И что, голодают?

– По весне – бывает. Мы уж из остатков подкармливаем.

Жарнаков посмотрел на старшую сестру.

– Постарайтесь, чтобы на территории больницы никаких детей не было. У нас здесь особое заведение.

– Им Федор завозит, – сказал регистратор. – Или я с Федором. Или вот Домна Петровна, с утречка.

Жарнаков кивком обозначил, что принял к сведению. Несколько минут он ковырялся в каше, слушая, как едят и негромко переговариваются люди, с сегодняшнего дня находящиеся у него в подчинении. Регистратор так и таскал с собой немса-двойника. Впрочем, слабое голубоватое свечение Жарнаков наблюдал еще и у одного из санитаров.

А ведь удивительно, подумалось ему. Три года почти персонал находится среди больных, а немса-признаки присутствуют лишь у некоторых. По зрелому размышлению, каждый второй, а то и первый должен был иметь, по крайней мере, десяток немса-случаев, которым ежедневный контакт с пациентами только способствовал. Но нет. Странно. От этой странности Жарнаков повеселел. Даже каши в рот набрал. Зажевал. Пожалуй, он не ошибся в своих поисках. Не проявляются странности просто так. Можно, конечно, и вслепую гулять по широким просторам Российской Империи, но по государственным заведениям – больше толка.

Стучали ложки. Крупный, круглолицый санитар усердствовал больше всех. От его посуды шел настоящий трезвон.

– А вот и чаек!

Антонина Егоровна появилась из кухни с самоваром, который, отдуваясь, водрузила на стол. Регистратор и интерн сообща передвинули его ближе к центру. Кухарка удалилась и вернулась с заварочным чайником, накрытым тряпицей, и вазочкой, полной серого колотого сахара.

– Еще сушки будут, – предупредила она.

Жарнаков смотрел, как она собирает суповые тарелки.

– Пожалуйста, – он подал свою, когда Антонина Егоровна оказалась рядом.

Глаза кухарки кольнули.

– Кашу ешьте!

– Все не смогу.

– Надо! – усовестила Антонина Егоровна.

– Замечательно, душенька! – похвалил ее Александр Иванович, облизав ложку. – Замечательно!

Он откинулся на стуле, давая себе отдых. Рука его ленивыми движениями сбила невидимые крошки с костюма. Жарнакову вдруг захотелось бросить гречу в его довольную физиономию, чтобы она в изумлении открыла рот и захлопала глазами. Вот что было бы замечательно! Он даже поймал себя на том, что уже зачерпнул ложкой кашу и приготовился запустить ее, как из катапульты забрасывали через стены отрубленные головы врагов.

А ну-ка…

Стоп! – остановился Жарнаков. Держим себя в руках.

Пальцы, правда, стиснули ложку с такой силой, что у него ушло, наверное, секунд пять, чтобы заставить их разжаться.

Ложка выпала с глухим стуком.

– Все хорошо, Михаил Андреевич? – поинтересовался Александр Иванович, не догадываясь, что Жарнаков испытывает к нему отнюдь не дружеские чувства.

В приоткрытом рту Харитона один кривоватый зуб наползал на другой.

– Нет-нет, все в порядке, – сказал Жарнаков.

Он улыбнулся.

– У меня под рукой всегда есть нашатырь, – сообщил Александр Иванович. – Если вдруг какая-то слабость или помрачение…

– Я просто задумался.

– Наверное, о наших больных? – подал голос интерн.

Жарнаков кивнул.

– О них тоже.

Антонина Егоровна маленькой согбенной тенью обошла стол, расставив чашки с блюдцами. Получалось ловко.

– Пейте, пейте.

Ее поблагодарили на разные голоса. Жарнаков отодвинул тарелку с кашей, давая знать, что наелся.

– Господа! – сказал он, заметив, как поднимается один из санитаров. – Я прошу пока из-за стола никуда не уходить.

Санитар сел.

– Спасибо, – кивнул Жарнаков. – У меня будет небольшое объявление.

Интерн, как самый близко сидящий, принялся всем наливать кипяток. Ему подавали посуду, он поворачивал краник и ждал, пока парящая вода не поднимется к краям чашки.

– Пожалуйста.

– Благодарю.

Чашки постукивали о блюдца. Появились сушки. Чайные ложки россыпью легли на один из подносов. Заварочный чайник переходил из рук в руки. У Жарнакова сложилось впечатление вполне дружного рабочего коллектива. Собственно, за три-то года да при общем жилье почему бы нет?

– Михаил Андреевич, вам сахар класть? – спросил регистратор.

– Два куска, Павел Сергеевич, будьте добры.

– Сергей Леонидович все без сахара пил.

– Ну, я-то не он, – улыбнулся Жарнаков.

– Конечно.

– А вот ваша теория… – произнес Александр Иванович, дзонкнув ложечкой.

– Я сейчас скажу, – Жарнаков, привстав, принял свою чашку.

– Сушку? – предложила Домна Петровна.

– Нет-нет, я так, – отказался Жарнаков.

Он отхлебнул чая. Вкус у напитка оказался терпкий, вяжущий, с какими-то неясными нотками.

– Какой-то сбор? – спросил он, заглядывая в чашку.

– Травяной, – сказала старшая сестра. – Но Тоня с черным чаем мешает и так заваривает. И от простуды, и от бессонницы помогает.

– Целебная смесь! – приподнял свою чашку Александр Иванович.

– Да, я вижу.

Жарнаков отхлебнул еще, но глоток сделал крохотный. Что-то с чаем было не то. То есть, пить его было можно, но Жарнаков чувствовал, как внутри него начинает копошиться неприятие. Еще три-четыре чашки, и его, пожалуй, замутит. Терять же над собой контроль Жарнакову совсем не хотелось.

– Так вот, – сказал он, обводя сидящих за столом мягким взглядом, – хотите ли вы послушать мою теорию?

– Конечно! – заверил его Харитон.

Он расчесал бородку.

– Было бы интересно, – сказал регистратор.

– Просим, Михаил Андреевич! – сказала Домна Петровна и хрустнула сушкой.

Жарнаков кивнул.

– Прекрасно! – Он подвинул чашку с чаем ближе к самовару. – Что мы имеем? Имеем мы, как я понимаю, пятнадцать человек, которые уверены, что принимали участие в военной кампании, развернувшейся на запад от Москвы, от Тулы до Владимира и Коврова.

– Четырнадцать, Михаил Андреевич, – поправил его Александр Иванович.

– Почему?

– Шляпин, похоже, ни в чем таком не участвовал.

– Думаете, случайный человек? – улыбнулся Жарнаков. – Так не бывает, Александр Иванович. Я уверен, что связь есть.

– От него мало чего можно добиться, – пробормотал Харитон.

– Ну, я с ним еще пообщаюсь, – сказал Жарнаков и выставил руки, – но сейчас не об этом. У нас – итогом – пятнадцать (или четырнадцать) человек, чьи рассказы поразительно сходятся. Когда меня распоряжением министра назначили доктором немса в вашу больницу, я, пусть и наскоро, успел ознакомиться с историями болезни, копии которых находятся в архиве медицинского департамента. И, знаете, что я могу сказать? Я склонен им верить!

– Кому? – округлил глаза Александр Иванович.

– Больным.

– Михаил Андреевич!

Харитон замотал головой.

– Что? – спросил Жарнаков.

– Они – больные, Михаил Андреевич!

– Больные! – подтвердила Домна Петровна.

– У них, извините, судороги и телесное электричество! – добавил Александр Иванович. – И провалы в памяти!

– Я знаю, – кивнул Жарнаков. – И я не отрицаю, что физическое и психическое состояние этих больных обусловило их помещение под надзор. Но все-таки – была ли война, о которой они все так дружно заявляют?

Он с улыбкой оглядел сидящих. Александр Иванович покрутил в пальцах чашку с остатками чая.

– Михаил Андреевич, – сказал он, подняв взгляд, – если разбирать эту ситуацию…

– Не было! – выкрикнул с места интерн Кулебин.

Харитон поморщился.

– Радим Матвеевич, голубчик, у нас серьезный разговор! Что это за выкрики с галерки, как на плохом спектакле?

Интерн покраснел.

– Простите.

– По поводу войны, Михаил Андреевич, – вновь обратился к Жарнакову Харитон, – надобно, я полагаю, иметь в виду то соображение, что никаких следов, кроме наших пациентов, она не оставила. Нет ни врагов, живых или мертвых, нет ни погибших солдатиков с нашей стороны. Несмотря на то, что некоторые больные… тот же Коломар… утверждают, что были разбиты железнодорожный состав, целая артиллерийская батарея…

– У Чекеля – пехотный полк, – вставил регистратор.

– Спасибо, Павел Сергеевич, – с неудовольствием поблагодарил его Харитон. – А у того же урядника Кулькова – конный полк. И так далее. И если касаться, то все воинские части, о которых упоминают наши больные, не претерпели никакого ущерба, ни в живой силе, ни в вооружении. На это мы имеем официальный ответ военного министерства. Нет ни воронок, ни разрушенных зданий, возведенных укреплений и поездов. Нет ничего, что могло бы говорить о том, что военные действия вообще велись поблизости от Москвы. Опять же возникает вопрос – с кем? С кем могло происходить сражение? Мне, уж простите, Михаил Андреевич, только дурной крестьянский бунт приходит в голову.

– А я? – спросил Жарнаков.

Александр Иванович наклонил голову.

– Что, простите? При чем тут вы?

Жарнаков улыбнулся.

– Ну, я же доктор немса. Были раньше нестабильные модальные состояния, что для изучения их пришлось открыть специальную кафедру Императорской медико-хирургической академии? Не было. Есть ли эта кафедра вообще? Есть. Как и нестабильные модальные состояния. И где же они имеют место?

– Здесь, – сказал интерн.

Жарнаков поднял палец.

– Именно!

Александр Иванович на мгновение прижал ладонь к глазам.

– Михаил Андреевич, простите великодушно, но я что-то не успел за вашей мыслью. Разве медико-хирургическая академия и наши больные как-то связаны?

– Смотрите…

Жарнаков помолчал. Все внимание собравшихся было обращено на него.

– Моя теория состоит в том, – сказал Жарнаков, – что военные действия, как бы нам с вами не хотелось иного, у Владимира и Коврова велись.

– Михаил Андреевич! – Харитон поднялся. – Это противоречит…

– Александр Иванович, – Жарнаков ладонью призвал коллегу сесть. – Вы сначала дослушайте. Моя теория, на мой взгляд, весьма стройна.

– Хорошо.

Александр Иванович опустился обратно на стул. Вид у него был смущенный.

– Итак, – продолжил Жарнаков, – если мы предположим, что война… военные действия велись, то, конечно, резонно было бы иметь следы этих действий и понимание, кто, собственно, был нашим врагом.

В тишине громко хрустнула сушка.

– Простите, – сказал крупный санитар.

Все посмотрели на него. Покраснев, он отряхнул ладони. Части сушки упали на стол.

– Прокоп, – покачал головой Харитон.

– Ничего, – сказал Жарнаков. – Это как сигнал. Как выстрел! Идем далее! Александр Иванович прав в том, что ни следов, ни убитых у нас нет. Это так. О противнике и вовсе сказать нечего. Тем не менее, насколько я могу судить, рассказы больных не противоречат друг другу. Это важный момент. Они не только не противоречат, но и для внимательного ума совместно рисуют картину, которая тоже выглядит гармоничной и реальной. Поэтому я смею утверждать, что нападение на Империю было.

Никто не произнес ни слова.

– Другое дело, – после паузы сказал Жарнаков, – что случилось это нападение не в текущем времени…

– А в каком? – не утерпел Александр Иванович.

Жарнаков кивнул.

– Я попробую объяснить. Вот Павел Сергеевич, – он показал рукой на регистратора.

– Я? – удивился Антонов. – Почему я?

– Потому что Павел Сергеевич несет немс-эпизоды в своем прошлом, – для всех объяснил Жарнаков. – Я это говорил в вестибюле.

– Вы про раздвоение?

– Подождите, что это значит? – наморщил лоб Харитон.

– Это значит, – терпеливо принялся разъяснять Жарнаков, – что у Павла Сергеевича Антонова в жизни есть моменты, когда он одновременно присутствует как бы в двух временах. Хотя вернее было бы сказать – в двух срезах действительности. Например, в одном срезе он сидит с нами за столом. А в другом срезе, в то же самое время, брякается со стула на пол и обливает себя горячим чаем. Оба среза равноценны, но тот срез, где Павел Сергеевич лежит на полу, нашему срезу недоступен. Это другая действительность. Где и мы все, уж извините, другие. У кого-то голова от меня в сторону повернута, кто-то сушкой баловался да подавился. Понимаете? Но стоит Павлу Сергеевичу подцепить от любого из больных нестабильное модальное состояние, как некую прилипчивую заразу, чего уж, он начинает существовать сразу в двух срезах – и за столом, и на полу.

– Как-то уж очень фантастично, – сказал Александр Иванович, дергая бородку.

– Возможно, – не стал спорить Жарнаков. – Но раздвоенность Павла Сергеевича я вижу воочию. Правда, его дуальное существование в большей степени одномоментно. То есть, произошло и прервалось. А вот больные, как мне видится, находятся в нестабильном состоянии постоянно. И те электрические всплески и физические явления, которые с ними случаются, есть не что иное, как результат и следствие невозможности выйти из этого состояния.

– Жуть какая! – выдохнула Домна Петровна.

– Но как… – Александр Иванович умолк и с мольбой посмотрел на Жарнакова. – Но каким образом война…

– Я полагаю, она случилась там, в другом срезе, – сказал Жарнаков. – И, видимо, были задействованы настолько могущественные силы, что некоторых людей, попавших в средоточие боевых действий, просто-таки выдавило к нам. Не в буквальном смысле выдавило, конечно, а слепило с двойниками из нашего среза, и их память стала памятью наших больных. Но, что печальней, сами срезы тоже соприкоснулись, из-за чего память многих людей, так или иначе связанных с произошедшим, стала дуальна.

– В каком смысле?

Жарнаков улыбнулся в очередной раз.

– Ну, например, я помню, что министром внутренних дел сейчас состоит Михаил Тариэлович…

– Лорис-Меликов? – изумился Харитон. – Он же в прошлом году подал отставку. У нас сейчас Николай Павлович…

– Я знаю, Игнатьев, – кивнул Жарнаков. – Но у меня еще Михаил Тариэлович…

– Но как? А государь?

– Александр Николаевич.

– Но его же «народовольцы»…

Жарнаков пожал плечами.

– Я знаю. Убит бомбой на Екатерининском канале. Только помню, Гриневицкого застрелили сразу же. Не успел он. Скажу также, что моей специализации тоже быть не должно. Но вы все спокойно ее воспринимаете. Немса и немса. А откуда немса, если о нестабильных модальных состояниях и знать некому? И у многих из вас, я уверен, совершенно разные представления о том, что и когда происходило.

– Господи, Михаил Андреевич, вы меня пугаете! – заявил Александр Иванович. – Война, срезы какие-то…

– Увы.

– Пойдемте, я вас проверю, – поднялся, изъявляя желание, Харитон.

Жарнаков подпер щеку ладонью.

– Что проверите?

– Сердце. Реакцию на свет. Рефлексы. Язык.

– Сядьте, – попросил Жарнаков. – Это еще не все.

– Как?

– Сядьте, сядьте! – попросила Александра Ивановича Домна Петровна и потянула того за рукав. – Интересно же!

– Чего тут интересного? – пробурчал терапевт, но все же сел на стул. – Клиническая картина. У Булгарина и Одоевского поинтересней.

– Вы не согласны с моей теорией? – спросил Жарнаков.

– Простите меня, Михаил Андреевич, но я привык полагаться на явственные источники. Ваши умозаключения, к моему глубокому сожалению, не имеют никакого подкрепления, – заявил Харитон.

Объявляя свою позицию, он сложил руки на животе.

– А больные? – все также подперев щеку, осведомился Жарнаков. – С их особенностями как быть?

– Они как раз существуют. Они – материальны. Мы их фиксируем и наблюдаем!

– И вас не смущает их необычность?

– Не все еще познаваемо в человеческой природе. Есть медиумы, вроде мадам Д’Эсперанс или братьев Девенпортов, что давали представления в Петербурге и в Зимнем дворце для государя и его семьи. Хотя я до сих пор пребываю в большом сомнении, не жульничество ли это. Есть многочисленные уродства, есть врожденный магнетизм. А есть наши больные.

– А различия в событиях?

– Свойства психики.

– А это?

Жарнаков взял свою чашку. Он поставил ее на раскрытую ладонь, стараясь не расплескать уже подостывший чай.

– Чашка, – констатировал один из санитаров.

Жарнаков кивнул.

– Чашка.

– Дематериализуете? – спросил интерн, подвинув очечки к переносице.

– Увидите, – улыбнулся Жарнаков.

Несколько секунд он неотрывно смотрел на чашку, как будто желал загипнотизировать. Все взгляды скрестились на его ладони. Регистратор даже отклонился на стуле, чтобы наблюдать без помехи, в роли которой выступало плечо Александра Ивановича.

Жарнаков напряг лицо.

Домна Петровна вдруг издала странный звук. Чашка Жарнакова приподнялась с его ладони где-то на два вершка и повисла в воздухе. Александр Иванович, вцепившись в край стола, подался вперед. Санитары привстали. Кулебин принялся протирать очечки, слепо щурясь, как всякий близорукий человек.

– Левитация, – выдохнул регистратор.

– В некотором роде, Павел Сергеевич, в некотором роде, – сказал Жарнаков. – Я просто придал чашке нестабильное состояние.

Он качнул головой. Чашка взмыла выше самовара и стала медленно кружиться вокруг своей оси.

– Э… – наклонился Харитон и чуть протянул руку. – Я могу?

– Пожалуйста, – сказал Жарнаков.

– Чтобы, так сказать, убедиться.

Александр Иванович растопырил пальцы и просунул кисть в пустоту между ладонью доктора немса и чашкой.

– Ничего, – прокомментировал он с удивлением. – Я думал о лесках или о проволоке…

Рука его двинулась по широкой дуге в поисках невидимых нитей.

– Можно я? – просунулся ближе регистратор.

Интерн вновь водрузил очечки на нос.

– Простите, господа, но я бы тоже…

Он обогнул Домну Петровну. Как три спирита Александр Иванович, регистратор и интерн заводили ладонями под чашкой. Жарнаков, глядя на их лица, дико развеселился, но каким-то чудом сохранил серьезное и сосредоточенное выражение. Цвет местной медицинской мысли, господи!

– Все, держите чашку, – сказал он.

– Держать? – спросил Александр Иванович.

Интерн среагировал первым. Чашка, потерявшая способность к полету, плюхнулась ему в руки. Чай плеснул.

– Михаил Андреевич! – возмущенно обернулся Харитон.

Жарнаков развел руками.

– Не могла же она висеть вечно?

– Антонина Егоровна, дайте полотенце! – крикнул Кулебин.

Он поставил чашку и шагнул к раздаточному окошку, в которое кухарка уже просунула кусок серой ткани.

– Теперь, – сказал Жарнаков, когда стол был вытерт, а все расселись по местам, – я хочу сказать вам, что такое положение дел чревато последствиями не только для отдельных представителей человеческого рода, но и для той действительности, в которой мы живем. Была война или нет, но аномалии, свидетелями которых мы являемся, с памятью или с физическими возможностями, говорят о том, что процесс взаимопроникновения срезов не прекратился. А дальше, извините, последует коллапс.

– Коллапс? – Александр Иванович заволновался. – Михаил Андреевич, вы имеете в виду…

Он сцепил пальцы, а потом разнес их в стороны, будто от произошедшего между ладонями взрыва.

– Может быть и так, – сказал Жарнаков, – а, может, наоборот, все слипнется в не пойми что. В кашу.

Домна Петровна перекрестилась.

– Господи Иисусе, пронеси!

– В моей теории, – перевел взгляд на нее Жарнаков, – все упирается в то, что один из пациентов больницы является той капелькой клея, той скобой, тем гвоздем, что не дает двум срезам разойтись. И если я выявлю, кто из больных, вольно или невольно, мешает этому разделению, то несомненно…

– Убьете? – спросил регистратор.

Жарнаков улыбнулся, как мог широко.

– Что вы, Павел Сергеевич! Я же доктор немса! Вылечу.

Глава 7. Маршанский

В палате было прохладно. Письмер, по обыкновению своему, уткнулся в книгу. Сосущую пустоту больничного времени он предпочитал заполнять чужой мудростью, оттиснутой на бумаге типографским способом. Хотя какая такая мудрость могла содержаться у Булгарина, Маршанский не понимал. «Выжигина» он не читал, но в бытность свою имел знакомство с литературой подобного рода, как и с книжками с лотков по три-пять копеек. Случился у него однажды и не так давно (лет пять назад) эпизод, когда в его распоряжении оказалась целая книжная лавка, переданная приятелю в залог. Маршанскому чуть ли не неделю пришлось сидеть в сторожах, благо в то время ему нечем было заняться. Со скуки и приник, как причастился. В лавке имелись и Комаров, и Роман Добрый, и Шкляревский с Крестовским. Да и Булгарин тот же. Пусть и поверхностное, но мнение у Маршанского о качестве произведений составилось быстро. Стремительно, легко и бестолково. Не для возвышения души, а, скорее, для ублажения некой потребности в действии, приключениях с несчастиями, страданиями, злой долей, тычками и зуботычинами, а также со счастливым разрешением ко всеобщему удовольствию в конце. Ну да не судимы будем!

Дедков валялся на кровати, и все его занятие состояло в игре с пузелями. Составлять картинку он из них бросил.

Подкидывая пузеля вверх, Савелий заставлял их висеть в воздухе. Правда, больше шести или семи фрагментов удерживать у него не получалось. Стоило добавить к устоявшейся компании лишний, и пузеля осыпались на пол, на кровать и на Дедкова цветными картинками. Но он не сдавался. Видимо, дал себе зарок довести число одновременно поднятых фрагментов до десяти штук. А то и до дюжины.

Чего-чего, а упорства Дедкову было не занимать.

Когда пузеля, повинуясь взгляду Савелия, вновь один за другим взмыли вверх, уставший от попыток сопалатника Маршанский незаметным движением пальцев закрутил вокруг них воздух. Через несколько мгновений пузеля захороводили, и Дедков, находящийся в неведении, отчего так случилось, наблюдал с открытым ртом.

Изображая увлеченное занесение своих воспоминаний в тетрадь, Маршанский из-под мышки поводил большим пальцем, и пузеля заскакали в воздухе, перепрыгивая друг через друга.

– Э! – сказал Дедков.

Он приподнялся. Маршанский подглядывал. Письмер читал. Отчаявшись остановить фрагменты мысленной командой, Дедков вытянул руку, но и здесь его поджидала неудача. Пузеля не стали слепо биться в его ладонь, а, будто живые, принялись огибать неожиданное препятствие. Один кусочек даже взял барьер, чиркнув Савелию по кончикам пальцев.

– Иван Фридрихович! – воскликнул Дедков. – Это что? Это вы?

Он поднялся, размахивая руками, но и пузеля оказались не лыком шиты и резко взвились выше, закружились над его головой, как крупные цветные мухи.

– Иван Фридрихович!

Письмер отвлекся и, придерживая страницу, повернул голову. Ему, впрочем, не составило труда мгновенно вычислить виновника в своевольничании пузелей. Как и Маршанский, он чувствовал характерную индивидуальность приложенных сил.

– Это не я, – сказал Письмер. – С этим – к Петру Сергеевичу.

Дедков тут же направил свое внимание на сидящего за тумбочкой Маршанского.

– Петр Сергеевич!

Маршанский перебрал ногами, разворачиваясь к Савелию.

– Да?

– Это вы?

– Я – это я, – с достоинством ответил Маршанский, укусив тупой конец карандаша. – Правда, считается, что я глубоко болен. Иначе не находился бы здесь.

– Я про пузеля!

Дедков поднял глаза на танцующие над ним элементы, и те, будто только этого и дожидались, просыпались на него скудным дождем.

– Каюсь, – сказал Маршанский, – это я. Сил нет смотреть на ваши страдания, Савелий.

Дедков присел, собирая пузеля.

– Сами же сказали – тренируйся.

– Так ведь уметь надо!

– А я – как умею!

Дедков ссыпал собранные фрагменты в коробку, которая лежала у него в ногах, закрыл ее крышкой и сел на кровати. Вид у него сделался задумчивый, а вкупе с обритой головой и опушенными между колен руками – несчастный. Как у человека, с которым случилось горькое осознание.

Конечно, Письмеру стало его жалко. Надо знать Письмера. Он жалеет всех. Маршанский винил в этом дурной литературный вкус.

– Не слушайте Петра Сергеевича, Савелий, – сказал Письмер, присаживаясь рядом с Дедковым. – Он человек раздражительный, деятельности его нет выхода в этих стенах…

– Я всегда был деятельный, – кивнул Маршанский. – Я в Ковров прибыл с отрядом из своих крестьян!

– Поэтому слушайте его, когда он дело говорит, – продолжил Письмер. – Это весьма полезно. Но в остальных случаях просто соглашайтесь со всем, что бы он ни высказал.

– Почему? – спросил Дедков.

– Что – почему?

– Почему я должен соглашаться?

Письмер качнул головой на длинной шее.

– Ну, когда Петр Сергеевич начинает что-то доказывать, он становится буен. Вы видели буйного Петра Сергеевича?

Дедков нахмурился.

– Нет, не припомню.

– И слава Богу, – кивнул Письмер. Письмер был серьезен. – Он может разнести полбольницы, если его что-то не устроит.

– Лестная характеристика, – оценил Маршанский, отчеркивая запись в тетради карандашом.

Дедков задумался.

– Значит, нынешнее положение его устраивает?

Маршанский фырнул.

– Я ж больной!

Письмер выразительно на него посмотрел.

– Сейчас Петра Сергеевича как раз можно особенно не слушать. В чем здесь дело, Савелий? – Он ссутулился. – Дело в том, что наша болезнь, если это болезнь…

– Психическое расстройство! – откомментировал Маршанский. – Говорите уж прямо, Иван Фридрихович!

– Ну, да, именно…

Письмер вдруг выставил указательный палец, уткнул его в пустоту, как в какую-то дыру, и подержал так, пока на кончике пальца не зажегся голубоватый огонек. Через мгновение огонек округлился до шарика, который казался пушистым из-за свечения. Размером шарик был с грецкий орех.

– Уж такое расстройство, – произнес Письмер.

Шарик отделился от пальца и повис в воздухе. Дедков смотрел на него не дыша. Письмер чуть подбросил шарик ладонью.

– Ну, хорошо, – согласился Маршанский, – это что-то нам не известное. Может, мы все надолго электрифицированы, кто знает? Может, мы как электрические скаты теперь? Но поэтому наше содержание в больнице тем более оправдано!

– Мы, скорее, светлячки, – сказал Письмер.

Он подул, и шарик, посверкивая, медленно поплыл в сторону Маршанского. Маршанский подхватил полотенце, висевшее на спинке кровати.

– Ага!

Он закатал рукав и встал в стойку, готовясь отбить вероломное нападение. Полотенце сделало несколько подготовительных взмахов. И все же, пока шарик плыл, Маршанский с живостью успел дважды переменить позицию, поскольку предыдущие ему чем-то не понравились. Лицо его кривилось, морщины обступали глаза, загоревшиеся нешуточным азартом. Топорщился ершик отрастающих волос.

– Ну-ка, ну-ка! – приговаривал он.

Полы пижамы ходили ходуном. За все время пребывания в «Тихой» Маршанский скинул где-то, наверное, пуд веса. Весил шесть пудов, а сейчас – пять.

– Как вы, Петр Сергеевич? – спросил Письмер.

Он тоже поднялся, но встал ближе к дверям. Худой, длиннорукий, высокий.

– Я в полной боевой! – заверил его Маршанский и раскрутил полотенце над головой. – Видели меня под Ковровым?

– Не довелось.

– О! – В возгласе Маршанского взвилась досада. – Что вы видели тогда, Иоганн? Они на нас, мы – на них! Нити эти еще! В глазах рябит. Я кричу: «Вперед, братцы!» и бегу первым. Первым! В руках у меня обычный «бердан»…

– Мы все это уже слышали, – улыбнулся одними губами Письмер.

– Да?

– Сто раз.

– Савелий! – воззвал к Дедкову Маршанский. – И ты тоже слышал?

– Вы все время это повторяете, Петр Сергеевич, – сказал тот.

– Ну и что? Память!

Маршанский еще раз взмахнул полотенцем. Искристый шарик между тем и не думал набирать скорость. Из двух с лишним аршинов расстояния от койки Дедкова до койки Маршанского, стоящих у стен наискосок, он, покачиваясь на уровне груди отставного капитана, одолел едва аршин.

Маршанский устал ждать.

– Иван Фридрихович, что это такое?

– Не рассчитал, – повинился Письмер.

– Так поддуйте!

– Сейчас.

Письмер сложил пальцы правой руки. Указательный и мизинец выстрелили «козой». Шарик качнулся на невидимой волне и прыгнул на Маршанского.

– Черт!

Маршанский еле успел отмахнуться от шарика, как от мухи, и тот, подстегнутый полотенцем, полетел через всю палату к дверям, где уже его приготовился встречать Письмер. Ивану Фридриховичу оказалось достаточно выставить ладонь. Шарик как будто уткнулся в невидимую преграду и заискрил.

– Хорошо! – похвалил Маршанский, распаляясь и распахивая пижамную полу. – Давайте назад!

Письмер чуть сжал пальцы.

– Хотите с подкрутом?

– Хочу!

– К вашему удовольствию!

Письмер шевельнул кистью, и шарик, вращаясь, голубым росчерком рванул к противоположной стене.

– Ага!

Маршанский ушел с линии атаки и взбил полотенцем воздух перед собой. Раздался громкий щелчок. Шарик пропал в складках хлопковой ткани. Маршанский со свирепым видом раскрутил полотенце на манер пращи.

– Получите!

Шарик, вывалившись из складок, сверкнул, будто молния. Письмер даже не стал его ловить, а просто выставил ладонь.

– От борта!

Световой росчерк чиркнул о левую от Письмера стену.

– О, так вы умеете в карамболь!

Маршанский взвихрил полотенце.

– В дуплет, Петр Сергеевич!

– И без вас знаю!

Маршанский пригибался, приседал, наклонялся, подпрыгивал, взбирался на койку. Живость показывал необыкновенную. Даже пируэты ему удавались. Движения Письмера были, наоборот, экономны и коротки. Он, если и двигался, то просто делал шаг или полшага в сторону. Шарик скакал от одного больного к другому, рикошетя от стен, потолка и пола и порой приобретая такую скорость, что Дедков не удавалось за ним уследить.

– Это вам, дорогой Иван Фридрихович!

Ш-ших!

– С ответным посланием, Петр Сергеевич!

Ш-шух!

– О, немецкая привычка полагаться исключительно на силу!

– Ну и у вас выдумки маловато.

Шарик посвистывал в воздухе.

И раскрасневшийся, вспотевший Маршанский, и серьезный, но чуть растрепанный Письмер казались детьми, всецело поглощенными игрой. Дедков наблюдал с улыбкой. Он думал: сумасшедшие. Впрочем, скоро пыл пациентов угас, и они стали вяло перебрасывать шарик друг другу, как остывающую картофелину. Полотенце было откинуто за ненужностью.

Бросок. Поимка. Бросок.

– Где наш доктор? – спрашивал при этом Маршанский.

– В столовой, – отвечал Письмер.

Маленькое голубое солнце путешествовало между ними.

– Видите его?

– Он – человек осторожный.

– Да?

– Сеточку заплел.

Маршанский помедлил перед очередным броском.

– Думаете, непростой?

– Опасаюсь, что да.

– Савелий!

– Что? Ай!

Шарик полетел в Дедкова, и тот с испугом двумя ладонями отбил его в сторону, повалившись боком на кровать.

– Вот что такое тренировка, – сказал Маршанский, посылая отскочивший шарик Письмеру. – Ум, рефлекс, инициатива. А не эти ваши пузеля!

– Не скажите, – выступил в защиту Дедкова Письмер. Он перекинул световой комочек обратно по высокой дуге. – Что есть тренировка? Многократное повторение одного и того же с целью достичь определенного навыка.

– Ой-ей!

Маршанский снова кинул шариком в Дедкова.

– Петр Сергеевич! – издал вопль тот.

На этот раз Дедков предпочел уклониться, упав лицом в подушку, и световая «пуля», пролетев над ним, спружинила от стены и ушла к Письмеру. Тот поймал шарик и несколько раз подкинул его над головой.

– Петр Сергеевич, хватит! – попросил Дедков со страдальческим выражением на лице. – Что, если я не способен к этим вашим тренировкам?

Маршанский, махнув рукой, присел на свою койку. Он и сам чувствовал, что довольно. Устал.

– Все, Иоганн, все.

– Все?

Письмер раздавил шарик в ладони. Сквозь пальцы брызнули искры. Пятнышки голубоватого света вспыхнули на потолке и погасли. Маршанский тяжело подышал, глядя на Дедкова, потом потер щеку, словно она болела.

– Надо учиться, Савелий, – сказал он. – Все лучше, чем ничего не делать.

– Петр Сергеевич, вы вот все время меня… – Дедков провел ладонями по обритой голове, кожа по ее бокам собралась в складки. – И Николай Станиславович, когда здесь… Тюкаете и тюкаете. А зачем? Добра мне хотите? Так не тюкайте.

– Глупый ты, – сказал Маршанский.

– А зачем, скажите, мне это нужно? Петр Сергеевич, как на духу! – Дедков приложил ладонь к груди. – Вы думаете, что нас выпустят?

– Когда-нибудь да выпустят! – уверенно заявил Маршанский. – Не вечно же нам сидеть? Как-нибудь соберется лечебная комиссия…

– И что?

– И прикажет освободить палаты.

– Мы же – электрические. Вы сами сказали.

Маршанский кивнул.

– Вот и будешь ты, Савелий, по ярмаркам фокусы показывать. Как у тебя пузеля кружат и дым из ноздрей валит! Только тебя народ бить станет.

– Почему это?

– Потому что тренироваться надо!

– Так я же…

– А я вижу, вижу, Савелий. – Маршанский улегся. – Только надобно с головой, с инициативой, с пытливостью ума. Ты сколько уже пузеля поднимаешь?

– Вторую неделю, – нахмурился Дедков.

– А до этого?

– С Иваном Фридриховичем страницы перелистывал.

– Месяц! – крикнул Маршанский, словно его случайно закололи. – Месяц перелистывал! Не смешно?

– Это не так и просто, Петр, – сказал Письмер. – Это настроиться, почувствовать, это дотянуться надо.

– Да? – удивился Маршанский.

Он вслепую, через голову, нашарил тетрадь на тумбочке и положил ее себе на грудь. Потом показательно плюнул на пальцы.

– Иоганн, смотри! Один раз показываю! Как люди перелистывают…

Маршанский одним движением взвихрил листы.

– Петр…

– Никаких способностей не требуется!

Исписанные карандашом страницы менялись одна за другой. Кривые буквы складывались в нечитаемый узор.

– Тьфу! – Маршанский снова плюнул на палец. – Теперь, как это делается в другую сторону. Тоже ничего сложного.

Письмер посмотрел на несчастного Дедкова, лицо которого утратило всякое выражение, и шагнул к отставному капитану. Маршанский лежал на койке в халате, как в мундире. Тетрадь покоилась наградным листом.

– Петр, что с тобой? – спросил Письмер.

Маршанский поморщился.

– Муха укусила.

Письмер подвинул стул. С минуту он устраивался на нем, размещая ноги и руки, словно боялся, что они заплетутся и перепутаются. Потом качнулся и тронул Маршанского ладонью.

– Петр.

Маршанский вздохнул и повернулся.

– Что?

– Зачем ты взъелся на Савелия?

– На него? – Маршанский приподнялся на локте, чтобы бросить взгляд на Дедкова. Дедков тут же нырнул в подушку. – Я не на него, я так…

Письмер кивнул.

– Вот и не сходи с ума.

– Кому ты это говоришь, Иоганн? – раздражился Маршанский. – Я – душевнобольной. Со мной было то, чего не было.

Письмер улыбнулся.

– Поэтому нас здесь и собрали.

Маршанский вытянул руку в сторону Дедкова.

– Ты понимаешь, что он не выдержит? Понимаешь, что он не готов? Что он сможет со своими пузелями?

Дедков поднял голову.

– Петр Сергеевич, у нас не война! Мы уж отвоевались!

– Да? – Маршанский с размаха кинул в него тетрадью. – У нас именно что война! В прошлом и в будущем!

– Петр!

Письмер шевельнул рукой, и тетрадь, не долетев до Дедкова, шлепнулась на пол.

– Иоганн! – вдруг притянулся к приятелю Маршанский, чуть ли не носом уткнулся в худой живот. – Плохое у меня предчувствие, Иоганн! Савелия-то, может, и потеряем! Да и мы с тобой, возможно, за ним пойдем!

Как ни странно Письмер не стал его успокаивать. Вытянутое лицо его вздернулось, словно он увидел что-то на побеленном потолке.

– Не знаю, Петр, не знаю, – сказал он негромко. – Возможно, ты и прав. Звенит, да?

Маршанский отстранился, повел ладонью над головой.

– Чувствуешь?

Он остро посмотрел в лицо Письмера. Тонкий хрустальный звон, будто где-то далеко билось стекло, осыпаясь осколками, они ощущали оба. Дедков этого звона не слышал, но у него вместо слуха тревожность выражалась по-другому – у него крутило живот. И сейчас Дедков был в полной уверенности, что кишки в нем связались в узел.

– Ой! Ой-ей!

Дедков свернулся на койке калачиком.

– Что, Савелий? – повернул голову Письмер.

– Я тоже… тоже чувствую, – простонал Дедков. – Больно!

Письмер перетащил стул к нему.

– Сейчас, – он простер над лежащим ладонь, – я попробую снять…

– Сумасшедший, – пробормотал Маршанский.

Он несколько мгновений лежал без движения, закрыв глаза и слушая, как постанывает Дедков и скрипит зубами Письмер. Но когда воздух стал потрескивать, Маршанский сердито повернулся всем телом.

– Иоганн! Какого черта?

– Помолчи, Петр, – попросил Письмер.

Он был сосредоточен. Пальцы руки, простертой над Дедковым, голубовато светились. Дедков лежал, свесив одну ногу.

– Ты ему что, судьбу хочешь поменять? – спросил Маршанский. – Не выйдет, Иоганн.

– Ничего я не собираюсь… – Письмер оскалился от усилий. – Я просто… дам ему чуть больше шансов.

Он опустил руку. Свечение погасло.

– Ну и дурак, – сказал Маршанский.

Он тяжело встал с койки и подошел к Письмеру. Дедков лежал, не шевелясь. Будто мертвец. Лик его был бледен. Щеточка проросших над верхней губой усов притягивала взгляд, как выбивающийся из общей картины пузель.

– Он жив? – спросил Маршанский, кладя ладонь на плечо сопалатника.

Плечо под пальцами казалось холодным. Письмер устало вздохнул.

– Как будто сам не знаешь.

– Я знаю. Но, видишь ли, и новый доктор в столовой…

– Может, это и к лучшему, – сказал Письмер.

Он запрокинул голову, чтобы поглядеть Маршанскому в глаза.

– К лучшему… – Маршанский пожевал губами и отвел взгляд. – Ты, Иван Фридрихович, много книжек читаешь.

– Плохое дело?

– Хорошее. Только книжки не те. В книжках у тебя все как-то само собой образуется. Так ведь?

– Не всегда.

– А я вот на древнегреческих трагедиях вырос. У нас даже свой театр имелся. Любительский, крепостной. Папа был известный театрал. «Медею» ставили, «Вакханок». Безумие и смерть. Жизненно.

– И что?

Маршанский потискал плечо Письмера.

– Вот и посмотрим, что будет. Новый доктор обязательно после обеда обход устроит. Очень он интересен. Познакомимся, так сказать.

– Ай!

Дедков вытянулся на койке, выпрямил ноги.

– Что, Савелий? – наклонился к нему через плечо Письмера Маршанский. – Плохо? Если умираешь, то скажи.

Дедков повел глазами.

– Хорошо мне, Петр Сергеевич.

Он недоверчиво коснулся живота, словно не ожидая найти его на месте в целости. Пальцы его нырнули между пуговиц пижамной куртки.

– К чему же «ай» тогда?

– Необычно.

– Ты, главное, перед доктором нас не подведи, – сказал Маршанский.

Подобрав журнал, он отряхнул его, вернулся к себе и вновь устроился за тумбой. Карандаш зашуршал по бумаге.

– Скоро обед, – сказал Дедков, осмелев.

– Да, – поднялся Письмер.

Он потащил стул к своей койке. Дедков в это время приподнялся, поглядывая на своих соседей.

– Санитары уж, наверное, поели.

– Заканчивают.

– Что у них сегодня?

– Щи.

– И каша, – добавил Маршанский.

– Значит, у нас будет тоже, – вздохнул Дедков.

Он спустил ноги, но покинуть койку не спешил. Сидел, разглядывая ногти на ногах. Ноготь большого пальца на левой был наполовину темен.

– Что тебе не нравится, Савелий? – отвлекся от тетради Маршанский.

– Так вчера тоже были щи! – пояснил Дедков.

Маршанский фыркнул.

– Вчера были свежие, сегодня – вчерашние. Вчерашние – даже лучше.

– Каша – гречневая, – сказал Письмер.

Дедков склонился к полу и потискал потемневший ноготь.

– А я бы картошки вареной… Да маслицем постным ее полить. А к ней – капусточки квашеной. И сала – фунт.

– Ты, Савелий, считай, и не ел ничего. Ничего нет лучше мозговой кости, – авторитетно заявил Маршанский. – Особенно, когда она горячая. Вытянешь ее из супницы, вывалишь на тарелку – из нее пар! Подступиться страшно! А слюна течет. В животе нетерпеж. И ты, значит, кость эту за концы приподнимаешь, обжигаешься, пальцы меняешь, стонешь от жара, который из нее идет, но не сдаешься. Потом мякоть мясную, разваренную, жирную, сочную и такую мягкую, как пампушка, сколько смог – в рот. Она горячая, аж зубам больно, но ты ее все равно жуешь, глотаешь, и такое наслаждение…

Маршанский закрыл глаза и причмокнул губами.

– Здесь я склонен согласиться с вами, уважаемый Петр Сергеевич, – сказал Письмер. Вид у него сделался мечтательный. – Но все же, прошу учесть, что немножко не кость, а свиная рулька. Швайнхаксе. Особенно, когда она правильно приготовлена. Корочка золотистая, а внутри – мед, если можно так сказать. И вот ее уже можно с картошкой и с капустой.

Маршанский открыл глаза.

– Что?

– Без всякой супницы.

– Иоганн, вечно ты… – Маршанский стукнул кулаком по ноге. – Я так вкусно представил, а ты мне всю фантазию своей рулькой изгваздал!

– Я?

– Ну не я же!

– Не понимаю, что вы, Петр Сергеевич, имеете против швайнхаксе? – удивился Письмер. – Вы ее пробовали? Если не пробовали…

– Чего я только не пробовал! – махнул рукой Маршанский. – У меня папенька, кроме увлечения театром, был знатный любитель вашей европейской кухни. Ну, понятно, был выписан француз. Работал вроде как под началом самого Эскофье. Вы знаете Эскофье, Иван Фридрихович?

Не дожидаясь, пока Письмер мотнет головой, он продолжил:

– Понятно, что не знаете. Так вот, всякие кулинарные изыски нашли в нашей гостиной место постоянного пребывания. От всяких беф бургиньонов, шукрутов, турбанов и крем-брюле спасу не было. Но я вам скажу, даже мой папенька иногда срывался, изгонял француза из поместья, как Наполеона из Москвы, и, призвав отставленную кухарку, пробавлялся простыми супами и кашами. Ну и курниками с расстегаями, конечно, не брезговал. Так что всю прелесть мозговой кости я осознал, имея за плечами заслуженный опыт по поеданию всяких вычурных блюд, и вы меня никогда не убедите, что ваше швайн... как там?.. в общем, лучше.

– О, как хотите, Петр Сергеевич! У каждого – свое любимое блюдо. Я читал, что у эскимосов…

– У кого? – спросил Дедков.

– У эскимосов, – повторил Письмер. – Северный народ, живет на Аляске и в Гренландии. Так они мясо или рыбу закапывают в землю на полгода.

– Зачем?

– Ждут, когда протухнет. Чтобы потом съесть.

– Иван Фридрихович! – Дедкова передернуло. – Что вы перед обе… – Он издал горловой звук. – Это ж представить…

– А вы не представляйте, – посоветовал Письмер. – Мало ли что. Они, знаете, в тюленью шкуру неощипанных птиц зашивают, салом запечатывают, опять хоронят в землю, а через год…

– Год?

Письмер кивнул.

– Когда больше, когда меньше. В общем, получают праздничное блюдо с душком. Едят, кстати, сырым. У всех, Савелий, свои вкусы.

У Дедков сделалось страдальческое лицо.

– Хватит, Иван Фридрихович!

Маршанский закрыл тетрадь.

– Именно! Хватит. – Он вздохнул. – Шебуршит что-то здесь. – Его пальцы прошлись по животу. – Тянет и холодит.

– Чувство голода? – предположил Письмер.

Маршанский с сомнением поморщился.

– Боюсь, любезный Иван Фридрихович, к скорому обеду это не имеет никакого отношения. А вот к тому, что последует после обеда…

– Чего ж мы тогда о еде? – спросил Дедков.

Маршанский встал и сделал несколько движений из оздоровительной гимнастики – наклонился в стороны, присел, подняв руки на уровне груди.

– Это же известный прием, Савелий, – сообщил он Дедкову, по очереди поднимая колени к животу. – Когда впереди что-то неприятное, лучше обсуждать что-то приятное. Самое приятное, в нашем случае, это кулинария. Что мы ели, как мы ели, всякие блюда, которые вызывают в нас светлые воспоминания. Так как война, в которой мы принимали участие, обществом за войну не признается, обсуждать ее, простите, нет смысла. Они ее, видите ли, в глаза не видели! Да и что там было приятного? Страх один. Страх и фантасмагория, положа руку на сердце. А наша прошлая жизнь, увы, настолько от нас отдалилась, что больше похожа на сон. Ее обсуждать, только бередить. Так что – кулинария!

– А эскимосы? – спросил Дедков.

Он встал и принялся повторять движения за своим соседом.

– С эскимосами – к Ивану Фридриховичу. – Маршанский завращал руками. – Я с эскимосами никаких дел не имею.

– Я тоже, – сказал Письмер, поднимаясь. – Но упомянуть их гастрономические пристрастия мне показалось не лишним.

Через мгновение он делали гимнастику уже втроем. Письмер напротив Дедкова, Маршанский, как вершина треугольника, у своей койки. Наклон, кончиками пальцев руки – к пальцам на ноге. Ф-фух! И другой рукой.

– Вообще, – сказал Маршанский, которому от физических упражнений кровь бросилась в лицо, – ничего страшного в послеобеденном знакомстве с новым доктором нет. Но здесь, Савелий, многое решает ожидание.

– Терпение есть добродетель, – произнес Письмер.

Все вместе они стали изображать пловцов на месте, разгребая воздух перед собой взмахами рук. Маршанский скоро устал.

– Все, – опустился на койку он, – достаточно.

Несколько секунд, уставившись в белый потолок, он гладил вздымающийся и опадающий от дыхания живот. Дедков, которому гимнастика нравилась, обиженно повздыхал, но в одиночку продолжать не решился.

Письмер тем временем расстегнул пижамную куртку.

– Я что хочу сказать, Иван Фридрихович, – повернул к нему голову Маршанский, – новый доктор может посмотреть на пропажу старого.

– И что?

Письмер снял куртку. Сухой, испещренный шрамами торс он принялся растирать полотенцем, добиваясь красноты кожи.

– А мы наследили, – сказал Маршанский.

– Ну, если он умный человек…

– Не факт!

– …он поймет, что мы просто снимали оттиски немса-состояний Сергея Леонидовича. Нам тоже было интересно, что с ним случилось.

– Вот это и объясните ему, Иван Фридрихович.

– Объясню, – сказал Письмер.

Он вновь надел куртку и аккуратно застегнул ее на все пуговицы.

– Это когда я за санитарами следил? – попытался вникнуть в суть дела Дедков.

Маршанский вздохнул.

– Ты, Савелий, храни такую информацию в себе.

Дедков поморгал.

– А если новый доктор спросит?

– Вот спросит, тогда и расскажешь.

– Да, Савелий, – поддержал Маршанского Письмер, – пока с доктором ничего не прояснилось, лучше инициативы не проявлять.

Он сел на койку, потер ладони о колени. Дедков вытянул шею в сторону запертой двери.

– Что-то долго, да? – спросил он.

– Ну… – пожал плечами Маршанский. – Видимо, обед у них затягивается.

– Доктор знакомится с подчиненными, рассказывает им про свое видение проблемы немса, – сказал Письмер. Потом повернул бритую голову, словно к чему-то прислушиваясь. – Все, рассказал.

– И в чем там проблема? – спросил Дедков.

Письмер с иронией посмотрел на сопалатника.

– Откуда я знаю? Ты, Савелий, право слово… – Он снова прислушался. – Нет у меня таких способностей. Расходятся.

Дедков встал.

– Значит, сейчас?

– Потерпи, Савелий, – отозвался Маршанский, но поднялся сам. – Антонина Петровна еще не ударила в колокол.

– Через минуту ударит, – пообещал Письмер, присоединяясь к соседям, вставшим у двери.

Они были как собаки перед подачей команды: «Можно». Папенька у Петра Сергеевича, кроме всего прочего, держал собак и состоял аж в «Московском Обществе охоты». Как-то разжился у одного знакомого графа собачатником, который научил четвероногих животных признавать в папеньке хозяина и выполнять его команды. Оттого родителю Петра Сергеевича по утрам нравилось бывать на псарне (маленького Петю он периодически брал с собой) и прохаживаться перед сворой, постукивая плеткой. Миски были расставлены в ряд, в них горкой темнела мясная каша, собаки пускали слюну от предвкушения завтрака, но не смели опустить морды к мискам без разрешения, только переступали лапами, поскуливали и бешено виляли хвостами. В глазах их маленький Петя видел жалобное ожидание: когда же, когда, хозяин?

«Можно!».

Так что понятие у Маршанского имелось.

– Десять, – принялся считать он, делая паузы. – Двенадцать… четырнадцать…

– Что считаете, Петр Сергеевич? – поинтересовался Письмер.

– Минуту, которую вы отмерили, Иван Фридрихович. Двадцать…

– Так я ж не пророк.

– Двадцать три.

– Интересно, – вдруг сказал Дедков, – как там Николай Станиславович?

– Два…

Маршанский оборвал счет и пихнул Дедкова.

– Об этом, Савелий, лучше тоже не распространяться.

– О чем? – заморгал Дедков, потирая бок.

– О том, что Николай Станиславович нам, скажем так, близок.

Дедков бросил взгляд на пустую, заправленную серым одеялом койку, стоящую у стены через тумбочку от койки Маршанского.

– Так он же наш сосед!

– И что?

Дедков замялся.

– Ну, Николай Станиславович, конечно, человек сложный…

Письмер хмыкнул.

– К вам, Савелий, он был, как мне кажется, непростительно строг. И уж вы, полагаю, должны были испытать облегчение, когда поручик Коломар – заслуженно, заметьте! – отправился в одиночную палату.

– Я и испытал! – заверил по очереди Письмера и Маршанского Дедков. – Испытал! Не дай Бог кому другому! Но он же – несчастный человек!

– О!

– Несчастный! – повторил Дедков.

Маршанский хлопнул его по плечу.

– И об этом, Савелий, тоже не следует распространяться. По крайней мере, к новому доктору сначала нужно присмотреться.

– Это я понимаю, – закивал Дедков. – С Сергеем Леонидовичем мы тоже… ну, не сразу… ну, подружились.

– Не сразу. И «подружились» – это, наверное, не та характеристика отношений, Савелий. Он – доктор, мы – пациенты, и все такое. Поэтому на вопросы нового доктора тебе лучше отвечать односложно. Да или нет. Он тебя спрашивает…

Бамм! – раздался звук колокола. Маршанский замер, подтянулся, расправил плечи и посмотрел на Письмера.

– Это больше минуты.

– Больше, – согласился Письмер.

– Твой дар – ни к черту, Иоганн!

– Я ошибся секунд на десять.

Маршанский поморщился.

– На пятнадцать.

За дверью послышались шаги.

– Не к нам, – сказал Дедков.

– Сначала – девушки, – прокомментировал Письмер, – потом Эккеры, потом казаки, а потом – мы.

– Пожалуйста, строимся у стены, – раздался басок Харитона. – Поленька, Клавдия… Вот сюда, сюда.

Звякнул один засов, другой. Шаги размножились.

– Господа Эккеры… господин урядник… господа…

– У нас что, смотр? – поинтересовался Кульков.

Маршанский распознал его голос.

– Новый врач хочет на вас посмотреть, – объяснил Александр Иванович.

– А обед?

– А после обед. Как без него?

Отодвинувшись, звонко стукнула заслонка на дверном окошке. Старший санитар заглянул в палату, увидел сбившихся у двери пациентов и качнул головой.

– Как тут у вас?

– Отдыхаем, – ответил за всех Дедков.

– Ну, тогда выходите.

Дверь дрогнула под отодвигаемым засовом и распахнулась.

– Господин Дедков, господин Письмер… – позвал Александр Иванович. – Пожалуйста, сюда, за господином Савицким…

У дальней стены под присмотром санитаров переминались выпущенные из палат больные. С краю было подготовлено место.

– Господин Маршанский…

– Что? – вскинул голову Маршанский, услышав свою фамилию.

– Петр Сергеевич, вы идете?

– А, да!

Маршанский шагнул из палаты. На мгновение ему показалось, будто его обмахнула паутина и лопнула, оставляя на лице и пижаме невесомые нити. Но вида не показал, даже не поморщился. Только рукой невольно дернул, как бы проверил ладонью нижнюю пуговицу на пижамной куртке, есть ли. Хочет доктор развлекаться, пусть развлекается.

Проследовав за Письмером на указанное место, Маршанский развернулся. Новый доктор стоял в пяти шагах в окружении персонала. Домна Петровна слева, Антонов справа. Телок высился за плечом. Ни дать ни взять, император и свита. Хотя, надо сказать, император из новоприбывшего был так себе. Худосочный, невзрачный, невысокий. С мелкими, невыразительными чертами лица. Глаза, правда, были большие, гипнотические. Они притягивали к себе.

А государи Александр Николаевич и Александр Александрович были люди значительные, статные. Александр Александрович ростом и вовсе с сажень без пяти вершков. А тут? Какой уж из доктора император?

Маршанскому пришлось прерваться в оценке, потому что Чекель, оказавшийся рядом, пихнул его в плечо.

– Ну, че, – громко произнес он, – приехал?

Физиономия у него была глумливая, а улыбка не скрывала недостатка зубов.

– Да, – сказал Маршанский. – Можете полюбоваться, Алексей Макарович.

– А уж вижу, вижу. Фрукт!

Последним вывели Шляпина, и он застыл, набычившись, в полуобороте.

– Добрый день, господа и дамы, – сказал доктор, успевший облачиться в халат. Его улыбка казалась неуверенной. – Позвольте представиться, Жарнаков Михаил Андреевич, ваш новый доктор немса.

– Лечить будете? – крикнул Чекель.

Доктор шевельнул плечами.

– Это мы посмотрим.

Взгляд гипнотических глаз обежал неровный строй пациентов, ни на ком не задерживаясь.

– Ох, вы фрукт! – никого не стесняясь, произнес Чекель.

Новый доктор кивнул.

– Смею надеяться. У меня есть концепция, с помощью которой я попытаюсь вернуть вас всех в общество здоровых людей.

– А мы – больные? – неожиданно спросил Дедков.

Глаза доктора тут же нацелились на него.

– На мой взгляд, вы – не больные. Вы – нестабильные. Я каждому потом объясню. И с каждым поработаю.

– Ты смотри! – вновь пихнул Маршанского Чекель.

– Отстаньте! – прошипел тот.

– Я представлю? – спросил у нового доктора Харитон.

Тот благосклонно кивнул. Александр Иванович пошел вдоль строя, представляя подопечных, кого трогая за плечо, на кого просто указывая пальцем.

– Полина Игоревна, наша Поленька… Клавдия Герасимовна… Федор и Дмитрий Глебовичи… Эккеры у них фамилия. Это – Владимир Николаевич…

Новый доктор улыбался всем.

– Это Еремей Иванович, – продолжал Харитон, переходя к казакам, – Иван Ефремович, Авдей Даниилович… – Он подступил к Маршанскому. – Здесь Петр Сергеевич, Иван Фридрихович и Савелий Сергеевич…

– Прекрасно! Прекрасно! – отозвался Жарнаков.

Маршанский почувствовал, как взгляд нового доктора чиркнул по нему, будто бритва. Пожалуй, подумал он, действительно фрукт. Если присмотреться внимательней, доктор едва голубовато мерцал.

– А это, так сказать, наши анфан террибли… – Харитон оказался возле Чекеля и Чернавы. – Алексей Макарович и Егор Степанович.

– Любите и жалуйте! – хохотнул Чекель.

Новый доктор качнул головой.

– Я постараюсь.

– А мы все здесь! – развел руками Чекель. – Мы готовы!

У него, возможно, имелось намерение сотворить какое-нибудь безобразие, чтобы показать себя перед Жарнаковым, но старший санитар неожиданно тенью объявился у него за спиной.

– Тихо-тихо, – проговорил Унчучаков, оттягивая анфан террибля за шиворот и заодно контролируя Чернаву.

Физиономия Чекеля сделалась кислой.

– Вот вы, Иван Николаевич, все веселье портите, – заявил он, прогибаясь. – Не русский вы человек!

Унчучаков приник к уху пациента и что-то неслышно прошептал. Чекель заметно побледнел.

– Да я просто…

– Вот и…

Маршанский, как ни напрягал слух, не расслышал, что снова шепнул Чекелю старший санитар, но тот размашисто перекрестился.

– Вот вам крест, Иван Николаевич!

Жарнаков наблюдал, больше разглядывая старшего санитара, чем Чекеля. От Маршанского это не укрылось.

– Последний, – тронул за руку Шляпина Харитон, – Николай Семенович Шляпин. Правда, все мы сомневаемся, что он как-то причастен к общей истории всех остальных. Сергей Леонидович был того же мнения…

– Я разберусь, – улыбнулся Жарнаков. – Николай Семенович! – Он щелкнул пальцами. – Николай Семенович, вы с нами?

Шляпин неловко качнулся, переступил с ноги на ногу и, пожав губы, исподлобья глянул на нового доктора.

– Шляпин понимает… – пробурчал он.

– Замечательно!

Жарнаков несколько раз хлопнул в ладоши. Звуки были как выстрелы.

– Итак! – чуть выступил вперед он, и его свита последовала за ним. – Сейчас вы все идете на обед. А после обеда прошу всех собраться в зале, где я разъясню суть дальнейшего нашего сосуществования. Надеюсь, что к общественной пользе и в силу своих возможностей я смогу поспособствовать тому, чтобы нестабильные модальные состояния, так долго мучающие вас, прекратились.

– А если нам нравится? – не удержался и крикнул Чекель.

Жарнаков проигнорировал его возглас.

– Кстати, – спросил он Харитона, словно что-то вспомнив, – у вас же был еще один пациент. Где он? Я его не наблюдаю.

Он заоглядывался.

– Он у нас в карцере, – наклонился к нему Александр Иванович. – Рядом с подвалом есть камерка…

– Почему в карцере?

– Буен.

– Он что у вас, без обеда сидит?

Харитон изменился в лице.

– Что вы, Михаил Андреевич! Ему санитары носят!

– А выпустить?

– Через день-два, – сказал Унчучаков. – Когда успокоится.

– Ясно. – Жарнаков махнул рукой. – Запускайте на обед.

Глава 8. Военный дневник

В атаку шли рассыпной цепью, открыв беспорядочную стрельбу.

Темная стена леса стояла слева, справа, за подлеском, пряталась Клязьма. Между лесом и рекой имелось обширное пустое пространство, дикое поле шириной в триста саженей и длиной, наверное, в версту. Дальний конец его упирался в излучину и темный вал укреплений. Над валом торчала недостроенная башенка Собора Преображения Господня. Всюду тянулись вверх из земли темные нити, вонзались в светлое небо.

– Вперед! Вперед!

Чекель подгонял солдат, которые, приостанавливаясь, лупили в белый свет, как в копеечку, из своих «берданок».

Врага видно не было.

– Вперед!

Бухнуло, в десяти саженях от Чекеля взвился голубоватый султан дыма, полетели комья земли. Фельдфебеля Якимова опрокинуло навзничь, и он больше не пошевелился. Кто-то закричал. Кого-то отбросило на нить, и та втиснула, вмяла рядового в себя. Еще несколько взрывов раздалось с левого края. Охваченный страхом Чекель безотчетно выпустил несколько пуль из «смит-вессона».

Бумм! Бумм!

Чекель падал, вставал и падал снова. С каждым новым взрывом подниматься было все труднее. Всюду дымились воронки. Комьями пучилась земля. Воздух посверкивал. То и дело с криком, с воплем, с ревом из поля зрения Чекеля пропадали солдаты.

– Господин капитан! Господин капитан!

Вольноопределяющийся Чернава выглянул из воронки.

– Вперед! – крикнул ему Чекель.

– Страшно, господин капитан.

– Я дам тебе «страшно»!

Чекель сполз в воронку и вытащил Чернаву за шиворот. Вольноопределяющийся весь был в земле, а губы были синие.

– Вперед!

– Как же…

– Вперед! – заорал Чекель, изгоняя криком собственный страх.

Он пнул Чернаву в зад, и тот, ойкнув, пополз, а потом поднялся и потащился на полусогнутых, подтаскивая за ремень винтовку. Чекелю этого было мало.

– Вперед, сучье семя!

Он толкнул Чернаву, направляя его ход. Чернава завопил, Чернава завращал глазами, Чернава закричал:

– Ура-а!

Ствол его «берданки» наконец перестал глядеть в землю и зрачком дула принялся искать цель на валу укреплений. Кто-то поднялся слева, справа, как из норы, показалась обритая голова и раззявила рот. Один солдат крутился на земле винтом, видимо, не имея возможности встать. Несколько фигур, пошатываясь, равнодушно шли поперек поля. Клочьями плыл голубоватый дым разрывов.

– Пли! – крикнул Чекель.

Прозвучали жидкие выстрелы.

– Вперед!

Чекель ускорил шаг, догоняя вырвавшегося вперед вольноопределяющегося. Ему виделось, что все остальные следуют за ним. «Смит-Вессон» дернулся в его руке, выплевывая пулю куда-то вдаль.

Голубая молния пронзила воздух. Чекеля качнуло от тугой и жаркой волны, дохнувшей в лицо. Несколько разрывов встали впереди. В дыму медленно опадала поднятая силой земля. Травяной ком шлепнулся Чекелю на плечо, скатился вниз. Чекель только оскалился. Недолет! Где им взять русского офицера!

– Вперед!

Взведенный курок щелкнул всухую. Ах, зараза! Переломив револьвер, Чекель приостановился, вылавливая пальцами патроны из патронной сумки, перекинутой через плечо. Один, другой, третий. От взрыва вдалеке с криком покатился по земле солдат. Вершины деревьев голубовато светились.

– За мной!

Чекель побежал, перепрыгивая через непонятные борозды, жуткие воронки и уклоняясь от нитей, казалось, выраставших прямо на его пути. Полное сполохов, искр и светящихся снарядов небо покачивалось в такт толчкам то одной, то другой ноги. Ходил горизонт, башенка Собора вспархивала вверх как на качелях. Дурной, хриплый крик звенел в ушах. Чекель поискал глазами невидимого горлодера и только несколько секунд спустя понял, что это орет он сам. Вот же сука!

– А-а-а!

Он обогнал Чернаву, замешкавшегося с затвором винтовки, запнулся и рухнул на землю. Над головой с шипением пролетел косматый огненный ком. Зубы клацнули, вбили крик в горло. В рот набилось земли. Капитан, отплевываясь, перевернулся, прижал револьвер к животу. Краем глаза он заметил, как некая сила крушит деревья на лесной опушке, оказавшейся теперь справа. Стволы валились как колоски под серпом.

Мысли толкались в голове Чекеля, все они были быстрые, растрепанные, истеричные, звали, кто куда, мешали друг другу, создавали шум, тревогу и звенящую боль. Бежать! Вперед? Назад? Нет, лежать, может, перестанут стрелять. Кто это? Кто же это? Враги! Но которые? Где все? Где все остальные? Неужели я остался один?

Чекель повел головой из стороны в сторону. Кроме неба, былинок и комьев видно ничего не было. Лежать. Бежать! Господи, господи, охрани меня! Помилуй! Нити эти… Проволочная нить? Кажется, французы такую… Или текстильная? Нет, это что-то иное. Прямо с неба. Или из земли. Кто такое может? Разве что дьявол.

Чекель широко перекрестил себя револьвером. Как же мы с дьяволом? Церковное воинство из монахов, диаконов и иереев необходимо…

Епископы и архимандриты – командный состав.

– Отче наш! Иже еси на небесех, – зашептал Чекель. – Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Полыхнуло совсем близко. Капитана подкинуло. Голубое пламя жадно лизнуло рукав мундира, опалило лицо, волосы. Чекель закричал. Его несколько раз перевернуло в воздухе и бросило обратно на землю. Некоторое время Чекель не понимал, жив он или умер. Пошевелиться он не мог, в ушах стоял звон, сквозь этот звон проникали голоса, крики, но, казалось, что доносятся они издалека, как будто из другого мира. За закрытыми глазами плясал огонь, потом опал и погас.

Жив? Мертв?

Чекель вдохнул и закашлялся, выплевывая землю, жженую ткань и траву. Револьвера под рукой не оказалось.

– Что же это… – произнес Чекель и не определил, вслух он это произнес или только подумал.

Он тряхнул головой. Посыпались комочки почвы. Шея отозвалась болью.

– Что же это, – повторил он уже громче.

Рывком получилось сесть. Хрустнуло плечо. Горизонт качнулся и установился, как есть, с валом, собором, городом впереди, каймой леса слева.

Чекель оглянулся.

Роты не было. Ни одного солдата. На поле лежали какие-то комки, которые Чекель никак не мог идентифицировать. Люди? Пласты земли? Просто кучки одежды? Лес за спиной у капитана был проломлен какой-то неведомой силой. От этого пролома, невозможного, гигантского, размером, наверное, в сотню саженей, вонзался в землю клин жуткой борозды. Казалось, то, что размололо в труху деревья, затем взрезало поле и увязло в нем, утонуло без всякого следа. От борозды шел странный парок, и у Чекеля не было никакого желания выяснять, что с парком и с бороздой не так. Он заскреб ногами по слипшейся в грязь земле.

– Рота-а!

Чекель не узнал собственного голоса. Из горла вырвался комариный писк. Как однажды из рядового Штейна, которого он прихватил за грудки на воровстве припасов. Точно такой же испуганный, задушенный писк.

Чекель привстал.

Дымили воронки, в серой дымке плясали голубые огни, тянулись вверх чертовы нити, в одну поблизости была вдернуты винтовка и патронная сумка, в другую чуть дальше, на высоте двух саженей, вкручивалось мертвое тело. Капала кровь. Висели руки, покачивалась голова на какой-то невозможно длинной, вывернутой шее. Тело казалось переломленным в пояснице. При этом оно рывками поднималось в небо, словно кто-то тянул его сверху.

Чекель помотал головой.

Может ли такое быть? Что за бред? Их разбомбили? Расстреляли? Нити спускают с воздушных шаров?

Чекель поднялся на ноги.

Было на удивление тихо. Раненые не стонали, не слышалось ни голосов, ни ржания лошадей, ни артиллерийской стрельбы. Землю укрыла дымка, и если бы не жуткий пролом в теле леса, то казалось бы, что ничего не произошло и не происходит. Он один, остался один черт-те где. У Коврова, где неведомый враг.

Чекель вскинул голову.

– Рота-а!

Через несколько мгновений дымка неожиданно взвихрилась, раздалась в стороны, и прямо на капитана, размахивая руками, беззвучно выбежала фигура без мундира, в одной рубахе и темно-зеленых шароварах. Чекель едва успел выставить плечо, и человек, ударившись об него грудью, грохнулся на землю. Там он повозился, поскреб ногами и затих.

– Кто таков?

Чекель склонился над упавшим и только тогда заметил, что у пехотинца нет головы. Совсем. Лоскуты кожи были как лепестки.

– Черт!

Еще одно безголовое тело устремилось к капитану. Здесь Чекель уже успел приготовиться, сместился и, присев, опрокинул тело ударом кулака по ребрам. Мертвец шлепнулся, царапнул землю руками и попробовал подняться, но пинок в бедро его окончательно успокоил. Чекель настороженно заоглядывался, стараясь разобрать в дымке, бежит ли кто-то к нему еще. Что за дьявольщина?

– Да что здесь происходит-то, ради всех святых? – простонал он.

Чавкнула земля под ногой.

Тень, внезапно возникшая слева, сшибла Чекеля как таран. Капитан скатился в неглубокую воронку. Небо всколыхнулось над головой. Тень, оказавшаяся еще одним ожившим мертвецом, навалилась, подгребая Чекеля под себя. Пальцы беспокойных рук, пробежав по плечам, сомкнулись на горле капитана.

– Су…

Чекель захрипел. Задергался, уминая землю затылком. Мертвец тем временем угнездился на его животе. Колени пережали капитану руки. В разрезе шеи, среди мышечных лоскутов, белели шейные позвонки.

– Ф-фы!

Чекель взбрыкнул, но безголовое существо, одетое в обгоревшую форму родного пехотного полка, оказалось на удивление цепким. Пальцы на горле капитана сжались сильнее. В глазах Чекеля запрыгали черные мушки. Он еще раз взбрыкнул, надеясь зацепить мертвеца ногой и свалить его с себя, но только скользнул коленом по плечу.

Дышать стало нечем. Врагу даже некуда было заглянуть, чтобы понять, что там, в чужих глазах – торжество, ярость, страх?

Чекель уже приготовился умереть, как в мертвеца с воплем, с выносом вперед винтовочного приклада врезалась невысокая фигура. Мертвец отпустил горло капитана и пропал из поля зрения. Послышались глухие удары. Как будто дерево или кулак вбивали в грудную клетку. И правильно. Правильно. Чекель судорожно вдохнул. Господи, каким сладким, острым, режущим показался воздух!

– Господин капитан!

Знакомое лицо приблизилось, сияя широкой улыбкой. Серые глаза, нос картошкой, зуба справа нет. И крупицы земли по всей физиономии.

– Чернава? – прищурился Чекель.

– Он самый, ваше благородие!

– Что… – С помощью вольноопределяющегося Чекель кое-как поднялся на ноги. – Что здесь происходит?

– Не имею понятия, ваше благородие! – доложился тот, посматривая то в одну, то в другую сторону.

Дымка застилала обзор. Проступал и прятался в ней лес. Возникали и пропадали пласты земли. Чекель потер горло.

– А мертвецы…

– Мертвецы! – кивнул Чернава.

В его руках лязгнул затвор винтовки.

– Откуда?

– Не могу знать!

Чекель от одной воронки перешел к другой, чтобы посмотреть на того мертвеца, которого опрокинул ударом по ребрам. Мертвец лежал в знакомых мундире и штанах.

– Но это же наши!

– Наши, – снова кивнул Чернава, встав рядом. – Но мертвецы, ваше благородие. Уже, считайте, не наши.

Чекель повел шеей.

– Вот что, вольноопределяющийся…

Перебив его слова, звонко хлестнул выстрел.

– Еще один.

Чернава опустил «берданку».

– Где? – повернулся Чекель.

– Там, – показал в дымку Чернава.

– Значит, идем туда.

– У меня патроны кончились, – пожаловался вольноопределяющийся.

– Не беда.

Капитан спрыгнул в воронку к мертвецу и, пошарив у того в подсумках, передал Чернаве шесть патронов.

– Нужно еще, – сказал Чернава.

Чекель развел руками.

– Я тебе не Господь Бог. Сам давай. Вон там, в стороне, мертвец лежит. И, кажется, еще один дальше.

– Понял.

– Не слышу!

– Так точно, господин капитан.

Чернава двинулся туда, куда ему указал Чекель. Фигура его в дымке бродила сгорбленной тенью. Пропадала, нагибаясь, и появлялась снова.

– Что там? – спросил Чекель.

– Еще три! – отозвался Чернава.

– Ищи больше. И по сторонам посматривай.

Капитан некоторое время раздумывал, как так получилось, что самый бесполезный солдат в его роте остался жив, а все остальные, те же Петухов, Савраскин, Якимов, скорее всего, погибли или бегают безголовые, и не нашел ответа. С другой стороны, хоть кто-то. В одиночку было бы куда страшнее.

Чекель повертел головой.

Тишина все еще стояла жуткая. Как на реке в тумане. Где-то плеснет, и ни звука больше. Держа подчиненного в поле зрения, Чекель побрел по полю в поисках своего револьвера. Неуютно было без оружия. Пожалуй, ему и чужая винтовка бы сейчас пригодилась. Даже штык без самой винтовки.

На пути прорастали нити, и тогда Чекель отворачивал, мысленно чертыхаясь. В одну из нитей была вплетена лошадиная нога.

– Чернава! – крикнул капитан.

Он обернулся и обнаружил, что потерял вольноопределяющегося. Дымка плыла, слоилась. Выше нее были только кроны деревьев и небо, истыканное черными нитями, как будто кто-то стремился пришить небо к земле наживую. Нитку, правда, швец выбрал заметную, с такой толку не будет.

– Эй!

Чекель сделал несколько шагов в одну сторону, потом вернулся обратно, сделал десяток шагов в другую, отпихнув лоскутный ком грязного тряпья. Прислушался. Тишина. И трупы куда-то исчезли. Он уже хотел вновь крикнуть куда-то провалившегося Чернаву, как ему почудился странный, хлюпающий звук за спиной. Резко обернувшись, капитан успел разглядеть худое, сутулое, неимоверно высокое существо, прошедшее мимо него всего в двух саженях. От существа веяло такой жутью, что Чекель замер, утратив всякую способность шевелиться. Ему захотелось вдруг, чтоб это был сон. Кошмар. Ему десять, ему приснилась взрослая жизнь, русско-турецкая, быстрые сборы, отгородившийся валом Ковров, поле, обстрел и голая тварь, чья кожа отливает сизым.

Господи, пусть это будет сон!

Дымка милосердно не давала капитану охватить существо целиком. Взгляд Чекеля цеплял то выставленную вперед безносую, всю в складках, голову с редким пушком волос, костистую, неправильную, косую, то бедро в буграх мышц и насечках шрамов, то впалую грудь, через которую, перевязью, была перекинута низка из человеческих черепов.

Но не черепа и не жуткая голова рождали в капитане холодный, мертвящий ужас, а длинные руки существа, волочащиеся за ним по неровной земле. Они текли и текли мимо Чекеля, пока не превратились в гору трупов, которую тащили за собой. Пальцы с острыми когтями вонзались в мертвецов и удерживали их вместе. На буграх и рытвинах беззвучно тряслись спины и ноги, с одного трупа сполз сапог, и размоталась портянка, оголяя ступню.

Чекель моргнул, и существо пропало.

Господи.

Ноги перестали держать капитана, и он осел. Мысли в нем ворочались, как обильный ужин в ссохшихся кишках – тяжело, глухо, с болью. Это что же? – ходило в нем. Мы, значит, против этих?

Рот сам поплыл вкось. Рука перекрестила грудь. Где-то недалеко хлестнул выстрел, и Чекель заторможено повернул голову. Кто это там еще? – глухо подумалось ему. Кто-то еще воюет? С этими? Странно.

Пальцы его сгребли землю. Острый камешек уколол ладонь. Чекель поморщился и поднес его к лицу – нате-ка, пуля. Расплющенный, проросший колючими лепестками свинцовый цилиндрик был, наверное, выпущен из винтовки одного из солдат роты. Видимо, впустую. Так и я, сделал вывод капитан. Сижу здесь, совершенно бесполезный, как эта пуля. Даже без оружия. То есть, бесполезный вдвойне.

Но живой.

В этом чувствовался диссонанс, неудобство. Место не было предназначено для живых. Капитан понимал это с кристальной ясностью. Разве поле, где на тебя бросаются безголовые мертвецы, а вокруг бродят жуткие твари, как-то соотносится с жизнью? Может быть, конечно, жизнь это какая-то особая, чуждая, не наша.

Возможно, я мертв, – пришло в голову Чекелю. Он ощупал себя, пытаясь продавить бок, живот, бедро. Нигде не было страшной раны. Оба глаза были целы. Череп не проминался в холодную пустоту.

Или не мертв?

– Ваше благородие, – протянулся в дымке осторожный шепот. – Ваше благородие, вы где? Вы живы?

Чекель вытянул шею, всматриваясь.

– Чернава, ты?

Он поморгал. Ни черта не видать!

– Я.

Капитан подобрался.

– Где тебя носит?

– Я еще одного мертвеца убил.

– Понятно. Иди на голос.

– Есть, ваше благородие. Только…

Вольноопределяющийся умолк.

– Эй! – позвал Чекель.

– Я здесь, – зашептал Чернава откуда-то справа. – Вы где?

– Здесь.

Сбоку от капитана чавкнуло, звякнуло, дымка на мгновение разошлась, показав безголовую фигуру, широко расставившую руки, словно она играла в «жмурки». Только вот дети вокруг нее с хохотом не бегали.

– Ваше благородие…

Чекель замер, ни жив ни мертв.

– Вы где, ваше благородие?

Мертвец закрутился на месте, пытаясь уловить хоть какой-то звук в ответ. Мундир и штаны его были измазаны землей и глиной, в животе виднелась дыра размером с кулак. Чекель судорожно выдохнул.

– Господин капитан?

Фигура привстала и пропала в наплывшей дымке. Стараясь не шуметь, Чекель на руках и коленях двинулся в противоположную сторону. Как какой-нибудь безногий инвалид. Земля перед ним собиралась в холмик, и он расталкивал, разбрасывал ее руками.

Чернава это был или не Чернава? Комплекция не его. Не похож. Но голос! Голос был вольноопределяющегося. Хоть бы какое оружие!

Чекель обполз нить, которая подрагивала и, кажется, чуть слышно гудела. Нить была толстая, в обхват, с крепкий древесный ствол, на ней имелись каплевидные, синеватые наплывы, похожие на выделяющуюся смолу. В глубине нити, под черной корой или кожей, чудилось медленное, ленивое движение. Стоило капитану чуть ближе подвести лицо, как от наплывов навстречу ему потянулись невесомые ворсинки.

Нет уж!

Чекель повернул. Пальцы его механически просеивали землю. Камешки, комья, травинки, щепки, червяки.

– Ваше высокблагородь, вы где? – прозвучало впереди.

Черт! Капитан остановился, потом осторожно, пригнувшись, чуть ли не по-пластунски, пополз от голоса вправо. Громадная тень взвихрила дымку неподалеку, и Чекель совсем лег на землю и заработал локтями, стремясь убраться подальше. Матерные слова, как насекомые, копошились в его голове. Легкие саднило. В горле клокотало сдавленное дыхание. Страх заставлял леденеть затылок.

– Я здесь, здесь, – прозвенело вдруг позади. – А вы где?

Чекель обмер. Спрашивающий прошел совсем рядом. Чекель побоялся повернуть голову, но краем глаза заметил стоптанный сапог, в неуверенном шаге выбивший ком земли. Чует, тварь, что ли? Капитан затаил дыхание. Мертвец потоптался, наступил Чекелю на руку и скрылся в дымке.

Сука!

Чекель выдохнул, потискал передавленные пальцы и переполз на две или три сажени, с напряжением прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Направление он выбрал наугад, совершенно не представляя, в какую сторону двигается. Возможно, стоило свернуть к лесу. Там, пожалуй, будет проще спрятаться.

– Ваше высокоблагородие!

Чекеля схватили за штанину, и он, взвизгнув по-бабьи, перевернулся и попытался лягнуть напавшего свободной ногой. Промахнулся – сапог ушел в пустоту. Чекеля тут же стянули вниз, видимо, в удачно подвернувшуюся воронку.

– Господин капитан, это я, я!

Перед капитаном замаячило встревоженное лицо. Нос картошкой, зуба нет. Добавилась царапина через весь лоб.

– Чернава?

Вольноопределяющийся кивнул.

– Да, ваше высокоблагородие.

Чернава был грязный, но с головой. Живой. Не мертвый. Это заставило Чекеля собраться, встряхнуться и отодрать руки Чернавы от мундира.

– Не кричи, – сказал он.

– Это вы кричите, – зашептал Чернава.

– Меня тут… – капитан покашлял. – Чудовище видел?

– Никак нет!

– А мертвецов?

– В дымке прячутся.

– И мы прячемся, – сказал Чекель. – Но тут еще ходит… Тварь такая косая, длиннорукая. Вроде сборщика.

– Ни видел, ваш высокоблагородь.

Чекель пихнул вольноопределяющегося.

– Чего ты видел вообще?

При Чернаве он, насколько это возможно, пришел в себя. Страх сидел в груди, в кишках, но уже не выключал голову. Воронка была неглубокой, но позволяла сидеть, сжавшись и почти не показываясь наружу. Дымка, казалось, ходила слоями. Из нее вдруг то прорастали нити, то виделись деревья, а один раз проступил вывал черной земли в человеческий рост.

– Вот что, – сказал Чекель, – здесь оставаться нельзя.

– Вот.

Чернава вложил в ладони капитану револьвер.

– Мой? – спросил Чекель.

– Не знаю, ваше высокоблагородие. Нашел.

Чекель кивнул. Проверил барабан – все каморы, кроме одной, были пусты. В последней сидел патрон. Капитан выцепил его ногтем. Патрон как патрон. Он вставил его обратно, добавил еще четыре патрона из сумки, больше не было.

– Пошли, что ли.

Чекель поднялся.

– Куда? – поспешил встать за ним Чернава.

– Думаю…

Чекель несколько секунд ждал, пока покажется лес, чтобы сориентироваться. Неровный край деревьев оказался совсем не в той стороне, что он думал. Кроме того, нитей в поле и по его границам стало больше.

– Туда, – двинулся он к прорехе в стене деревьев.

Чернава потрусил за ним.

– Может, к нашим, господин капитан? – спросил он.

Чекель развернулся. Рот его оскалился.

– Ты видишь, где наши? – схватил он за ворот Чернаву. – Слышишь, может быть?

– Там, – качнул рукой вольноопределяющийся. – Там станция, штаб.

– Нет там никого! – вытаращил глаза Чекель. – Убили всех уже! Мы одни остались. Тихо, слышишь? Ни стрельбы, ни криков.

– Как же…

– А так!

– Думаете, мертвецы…

– Ничего я не думаю!

Чекель двинулся дальше. Дымка хоронила землю, на шаг ничего не было видно. Но то и дело в самой дымке всплесками и тенями проявлялись фигуры, от которых Чекель замирал и приседал на корточки. Один раз непонятливого, оставшегося стоять Чернаву ему пришлось дергать за рукав и валить через бедро.

– Вниз!

– Что, ваше высокоблагородие?

Чернава подтянул винтовку и захлопал на него глазами с земли.

– Не видишь, что ли? – прошипел Чекель.

– Кого?

– Мертвеца! Чудище!

– Никак нет.

– Глаза разуй!

Чернава приподнялся.

– Нет никого.

– Ну, да, конечно…

Капитан покрутил головой. Дымка, где-то плотная, где-то зыбкая, почти прозрачная, плыла серыми лоскутами. Неясная фигура, которая проступила в дымке несколько мгновений назад, пропала. Возможно, и не было ее совсем. Померещилась, примнилась. В таком тумане и черта встретить можно.

– Патронов сколько у тебя? – спросил Чекель вольноопределяющегося.

– Шесть, – сказал Чернава.

– И у меня пять.

Вдалеке что-то ухнуло, раздался треск, словно упало одно из деревьев.

– Так куда мы?

– Куда-куда. Вставай! – Чекель потянул Чернаву за собой. Под ногами зазеленело. – Пока за лес, потом к городу.

Вольноопределяющийся клацнул зубами.

– К Коврову?

Чекель кивнул.

– Хоть посмотрим, что там. Нам бы еще как-то за Клязьму просочиться. Был там наплавной мост.

– Так наверняка сторожат.

– Кто? Ковровцы?

– Эти, безголовые.

Чекель поморщился и кивнул.

– Возможно. Одна тварь меня тут твоим голосом к себе приманивала. Умная. Но ничего, значит, вплавь попробуем.

– Я, ваше высокоблагородие, не умею, – признался Чернава. – С детства у меня к большой воде непереносимость.

– А что так?

– Чуть на речке не утоп, ваше высокоблагородие.

– Все равно дело нехитрое.

Осторожно шагая, они добрались до опушки леса. Нитей стало уж очень много, не заметил – считай, влип. Где-то они отстояли друг от друга на расстоянии четырех-пяти шагов, а где-то, пожалуй, и восьми вершков не было. Чернава к одной нити прилип локтем, так с трудом спасли и руку, и мундир, но рукав треснул, и длинный язык ткани нить все же вырвала, перекрутила и утянула вверх.

Слава Богу, ни безголовых, ни высокой твари им до опушки не встретилось.

Небо потемнело от набежавших дождевых туч. Чекель с Чернавой встали под деревом. Идти дальше в дымке и мгле было опасно. Не заметить нить, перебегая от дерева к дереву, было плевым делом.

– Чернава! – крикнули вдруг с поля.

– Тсс! – Капитан зажал рот уже собравшемуся отозваться вольноопределяющемуся.

Тот скосил на Чекеля безумный глаз.

– Это же наши, – выдавил он.

– Какие наши? Ты слушай, слушай!

– Чернава! – снова донеслось с поля. – Ты где?

– Господин капитан! – прозвучало тут же. – Где вы, господин капитан?

– Вольноопределяющийся!

– Ваше высокоблагородие!

– Где вы?

Голоса перекрикивались, то приближаясь к лесу, то отдаляясь от него. В туманной дымке то и дело проступали безголовые фигуры, широко расставившие руки.

– Видишь? – спросил Чекель.

– Чем же они… Как же они говорят?

– Подойди, спроси, – качнул головой капитан.

Он стиснул револьвер. Лицо его сделалось беспокойным. Дымка вихрилась. Что-то большое, массивное, скрытое туманом медленно приближалось к тому месту, где прятались Чекель и Чернава. Первые капли дождя зашуршали в кронах.

– Вот что, Егор… – сказал капитан. – Егор же?

– Егор, – подтвердил Чернава.

– Пойдем-ка. Кажется, тут по наши души.

Чекель по краю опушки направился к прорехе, разделившей лес на две части.

– Нить, осторожно, – комментировал он для Чекеля, – и еще одна.

Вольноопределяющийся тащился следом, винтовка, перекинутая через плечо, постукивала его по бедру. Порывы ветра обметали кроны. Сыпались сор и листья. Дымка завивалась и текла, как лед на реке.

Справа, слева, между деревьями.

– Сейчас спустимся в борозду… – произнес Чекель, наклоняясь под мокрым ветром. Он перевел дыхание. – А там уже…

– Ваше высокоблагородие, – раздалось за спиной.

– Что?

Чекель обернулся.

В двух шагах от него стоял безголовый мертвец в одних штанах. Левый бок у него был сильно поврежден, черен и сиз, оттого левая рука у мертвеца едва не касалась пальцами земли, а правая, как будто, для компенсации, смотрела высоко в небо.

– Вот вы где.

В голосе безголового существа послышалось удовлетворение. Хихикнув, мертвец двинулся к капитану. Чекель отступил, вспомнил про револьвер и выстрелил несколько раз. Две пули ушли в «молоко», третья оставила в руке мертвеца темную отметину, которая не заставила того даже остановиться.

– Господин капитан…

В голосе мертвеца прозвучал укор. Мол, как вы можете? В безоружного? Погодите, сейчас вам тоже отвернут голову.

– Сука! – вскрикнул Чекель.

– Сука, – повторил мертвец.

Он шагнул вперед, но хлестнувший сбоку выстрел снес его в поле, опрокинул прямо на нить, которая тут же скрутилась вокруг него и потянула вверх. Мертвец задергался.

– Господин капитан! Сука! Вольноопределяющийся! Вы где? – сыпалось из мертвеца, как из разбитой копилки.

Из кустов, настороженно поводя стволом «берданки», выбрался Чернава.

– Видели? – спросил он.

– Я тоже… Я тоже стрелял, – сказал Чекель.

– В тело надо, – объяснил вольноопределяющийся. – В грудь. Тогда сразу дохнут.

Чекель кивнул на медленно поднимающегося мертвеца.

– Этот что-то не дохнет.

Существо махало руками, как будто отгоняло дым или мух.

– Ваше высокоблагородие! Вы это… Сука вы! – звенело сверху. – Где вы? Покажитесь! Ваше высокоблагородие!

– Я, наверное, в бедро попал, – сказал Чернава.

– Да уж. – Капитан повернул голову, рот его приоткрылся. – Ох, ты ж, ё!

Чернава проследил взглядом, куда смотрит командир, и схватил того за рукав. Матерное слово вырвалось из него.

– …ать.

– Именно, вольноопределяющийся, именно, – прошептал Чекель, с трудом отцепляя пальцы подчиненного от мундира.

Ветром дымку снесло с поля, разодрало и выдуло к лесу и в Клязьму, оголив простор. На распаханной чужими снарядами земле, полной воронок, борозд и рытвин, среди нитей, устремленных в небо, под мелким косым дождем стояли мертвецы. Чекелю показалось, что на поле выстроилась вся его рота, сгинувшая и вновь поднятая неведомой силой.

Голов у мертвецов не было.

– Ваше высокоблагородь! – грянули мертвецы. – Где вы? Вы куда подевались?

– Видят нас? – сипло спросил Чернава.

– Чем? Вряд ли, – сказал Чекель. – Может, чуют?

– Чуять тоже – нос нужен.

– Тогда давай осторожненько… – Капитан повлек за собой Чернаву. – Галдят, и пусть галдят. Безголовые же.

Он сделал несколько шагов. Существа не отреагировали, поворачивались туда и сюда, разведя руки.

– Это вот, Ефим Филимонов, – показал пальцем на крупного мертвеца неподалеку Чернава. – У него, видите, господин капитан, «георгий» на груди.

– И что?

– Жалко.

– Себя пожалей, – прошипел Чекель, пробираясь кустарником и стараясь не ломать ветви. – Твой Ефим, считай, уже отмучился. Царствие ему небесное.

– Какое же царствие? – зашептал Чернава. – Вон стоит. Ефим Филимонов, только без головы. Было бы царствие, он бы это…

– Что?

– Не стоял.

– Ты сам не стой, – поторопил его Чекель. – У нас с тобой царствия тоже не предвидится пока.

Чернава вздохнул.

– Это точно.

Он шумно продрался сквозь ивняк следом за командиром. Чекель шикнул на него. Мертвецы снова заповорачивались, заводили руками, ловя морось и воздух.

– Где вы? Где? – зазвучало над полем.

Птичий базар, да и только.

Дождь сеял, как пыль. Меленький. Противный. Когда до гигантской борозды, разделившей лес надвое, Чекелю с Чернавой оставалось не больше десятка саженей, безголовые неожиданно заволновались.

– Господин капитан! Сука! Ваше высокоблагородие! – взлетело многоголосье. – Где вы? Куда вы?

– Не смотри на них, – сказал Чекель остановившемуся подчиненному. – Не люди.

– Так я… – Вольноопределяющийся качнул головой. – Понятно, что не люди. – Голос его вдруг изменился. – Господин капитан!

Чекель выглянул из-за плеча. Утер влагу с лица.

– Что?

Эх, была бы фуражка, не пришлось бы моргать.

– Кажется, идут. К нам идут, – произнес Чернава.

– Ах, черт!

Чекелю хватило мгновения, чтобы оценить то, что он увидел. Подобно животным, опустившись на четыре конечности, безголовые мертвецы вприпрыжку, двинулись к ускользающим от них людям.

– Господин капитан! Вольноопределяющийся!

Картина скачущих мертвецов была настолько дикой, что разум просто отказывался в нее поверить.

– Где вы? Вот вы где!

Прыжки были неуклюжи. Часть мертвецов спотыкались и зарывались в землю обрубками шей и плечами.

Но те, кто оказался достаточно сноровист…

– Бежим! – опомнился Чекель.

Он пихнул Чернаву и принялся забираться на вал вывороченной земли. Комья полетели из-под пальцев. Чернава стал подниматься правее. Винтовка болталась у него на спине. На вершине Чернава оказался даже быстрее, чем капитан. Позади них подскакивали, собирались плотной толпой мертвецы.

– Куда вы, куда? – кричали они.

– Что дальше, господин капитан? – спросил Чернава, оглядываясь.

– Вниз!

Чекель первым съехал в борозду. На дне ее желтел песок. Склоны борозды были гладкие, а сама борозда больше напоминала желоб, по которому прокатился кем-то брошенный исполинский валун. От стенки до стенки было не меньше десяти широких шагов. Глубина составляла два человеческих роста.

Чернава, скатившись на дно, не устоял на ногах и упал.

– Давай-давай! – поднял его Чекель.

Вольноопределяющийся завертел головой.

– Ваше благородие, мы ж не выберемся! – со стоном произнес он.

Чекель сплюнул.

– Дурак! Нам и не надо.

– Почему?

– Видишь? – Капитан кивнул на борозду. – Ни одной нити! По этой борозде и пойдем.

– Куда?

– На Кудыкину гору, вольноопределяющийся!

Чекель побежал по желобу к его началу.

– Подождите!

Поправляя ремень винтовки, Чернава затрусил за ним. Безголовые тем временем возникали наверху, шеи их алыми, розовыми, бледными пятнами «заглядывали» в борозду. Но спуститься вниз ни одно существо не осмелилось.

– Ваше благородие! Где вы? Как же так!

Чекель фыркнул на взвившиеся голоса.

– Вот суки!

Сеял дождь. Земля дышала жаром. Стенки борозды кое-где, казалось, спеклись. Пока не начался лес, мертвецы так и появлялись по краям, преследуя людей, вскрикивали, спрашивали: «Где вы, господин капитан?», потом пропали. Никто так и не кинулся вниз. Не видят, что ли? Или боятся?

Хотя смешно, безголовые – и боятся.

Чекель пробежал еще несколько саженей и, видя, что никто не собирается за ним гнаться, перешел на шаг. Вольноопределяющийся догнал его, пыхтя, как паровой автомобиль. Щеки его были пунцовыми.

– Ваше высокоблагоро…

– Что?

– Жарко.

Справа и слева наверху стояли сосенки и тянулись нити. Чекель остановился, расстегнул ворот мундира.

– Ты прав, Егор. Не простая это борозда.

Дождь усилился. Склоны земляного желоба заблестели. Там, откуда они пришли, повисла влажная взвесь.

– Может, не пойдем дальше? – предложил Чернава.

– Здесь останемся? – хмыкнул Чекель. – Нет, брат Чернава, наш путь заключается в ином. Если уж суждено нам было уцелеть, то и пойдем мы навстречу тому, что нас ждет. В судьбу свою веришь?

Вольноопределяющийся шумно сглотнул и кивнул.

– В Бога верю!

Он перекрестился. Чекель перекрестился тоже, подставил лицо дождевым каплям, открыл рот, пытаясь напиться.

В горле першило.

– Вот, значит, Бог нас и сохранил, – сказал он. – Видимо, на нас у него планы.

– А остальные?

Капитан вздрогнул. В нем шевельнулся ужас, испытанный им в поле, когда он увидел существо с длинными руками.

– Остальным не повезло, брат Чернава.

– А если затаиться? Никуда не идти? Здесь вот, в борозде сесть?

Чекель и сам думал об этом.

– И кто мы будем?

– Живые будем.

Чекель посмотрел на Чернаву. Вольноопределяющийся ответил ему взглядом, в котором было пополам смущения и надежды, что капитан согласится.

– Нет, вольноопределяющийся Егор Чернава, если мы останемся в борозде, будем мы трусами и дезертирами, – сказал Чекель, поморщившись на высокопарность слов. – Получится, что бежали мы с поля боя, испугавшись врага.

– Но ведь страшно, – произнес Чернава.

Капитан кивнул.

– Страшно. А идти, помолясь, надо. Пошли, Егор.

Он двинулся по борозде дальше. Дождь усилился, зашелестел, повис завесой, пряча унылый лесной пейзаж над стенками желоба. Под сапогами у Чекеля зачавкало. Мундир и штаны скоро намокли. Укрыться было негде. Если только на выходе, под каким-нибудь деревом. Но до конца борозды еще нужно добраться.

Только вот что-то долго борозда длилась.

Чернава шлепал следом. Что радовало капитана, не стонал, не жаловался, не отставал. Вдруг да и выйдет из него хороший офицер. Сдаст особый экзамен, получит свое первое звание, звание прапорщика…

Смешно было думать об этом в нынешних обстоятельствах.

– Погоди.

Чекель поднял руку, призывая спутника остановиться. Впереди у левой стенки борозды что-то голубело.

– Кто-то лежит? – спросил Чернава, вглядываясь.

Зрение у него было поострее капитанского.

– Не знаю. Дай-ка.

Чекель взял винтовку из рук вольноопределяющегося. С «берданкой» было сподручней. Если что, можно не стрелять, а ткнуть дулом. Или ударить прикладом.

– Стой пока, – распорядился он.

Дождь лил. Сапоги чавкали. Бесшумно подойти не получится. Да и бог с ним! Чекель смахнул капли с бровей.

При приближении к лежащему стало заметно, что никаких признаков жизни тот не подает. Не шевелится и не дышит. Мертвец действительно обладал голубоватой кожей, имел две ноги и четыре руки, лишняя пара которых росла чуть ниже обычной. Из одежды на нем был странный доспех, закрывающий грудь и живот, возможно, стальной, и что-то вроде металлической юбки до колен.

– Страх какой, – сказал Чернава.

– Я же сказал тебе – стой, – повернулся Чекель. – А если вдруг что?

Вольноопределяющийся насупился.

– Вы все равно у меня «бердану» отобрали. Много я, ваше высокоблагородие, голыми руками навоюю?

– На! – капитан вернул Чернаве винтовку.

Он присел перед мертвецом. Чуть тронул его дулом револьвера. Потом подвел оружие под узкий подбородок, разворачивая голову к себе. Лицо мертвеца оказалось бледным и безносым, рот напоминал широкую щель, глаз, белесых, мутных, в темных крапинах, было три. Волосы на голове отсутствовали, но по всему черепу шли шишечки с заостренными костяными зубчиками. Чекель убрал револьвер, и голова без опоры склонилась на грудь, а затем и весь мертвец сполз вниз, поворачиваясь к людям спиной.

– Господи Иисусе! – выдохнул Чернава.

Вся спина у мертвеца – как доспех, так и голая, голубоватая кожа – казалась растрескавшейся, раздробившейся, будто хрупкий фарфор, и вдавленной внутрь.

Из одной из рук выкатился на песок розовый, размером с яблоко, шар.

– Сейчас рванет! – крикнул Чернава, которому шар, видимо, привиделся диковинной гранатой.

Чекель отвернулся и зажмурился. Насколько успел, закрылся приподнятым плечом. Прошли пять, потом десять долгих секунд. Никакого взрыва не произошло.

– Вот дурень-то, – сказал Чекель.

Он механически подхватил шар, повертел его перед глазами и, сам не зная зачем, определил в патронную сумку.

– Пошли дальше, Егор, – поднялся он.

(Записано Николаем Коломаром со слов Алексея Чекеля в художественной обработке Иоганна Письмера).

Глава 9. Жарнаков

После обеда Михаил Андреевич обосновался в кабинете и запросил журнал и личные карточки пациентов. И все без исключения бумаги, которые когда-либо изымались у больных или они сами оставляли их для врачей.

– А карточки все у Сергея Леонидовича хранились! – радостно объявил ему Антонов.

Жарнаков повел взглядом по сторонам кабинета.

– Где?

– Здесь!

– В железном шкафу, – добавил присутствующий Харитон.

Надо сказать, что кабинет главного врача в больнице представлял собой помещение скромное, обделенное пространством. Десять шагов в длину, четыре – в ширину. Одно окно. Три больших портрета на стене от окна влево. С холстов в простых деревянных рамах отстраненно смотрели бородатые люди. Боткин. Кожевников. Склифосовский. Никого из них Жарнаков не знал. Видимо, простые врачи. Не немса.

Не родственники же Клесского, в конце концов?

Под портретами у стены для врачей и посетителей стояли четыре стула.Крайний левый, если смотреть от двери, соседствовал с кожухом паровой батареи, крайний правый имел близость с одним из шкафов, за застекленными дверцами которого белели простыни, халаты и прочее белье. Еще один шкаф, с дверцами под замком, стоял к первому шкафу впритык и прятал в своем нутре сосуды, бутыли, капсулы и флаконы, наполненные разными жидкостями, в том числе, медицинским спиртом. Третий шкаф высился рядом с дверью. Он был полон бумаг, папок, журналов и газет, а также казенной корреспонденции.

Кроме того, в кабинете имелись большой стол, за которым устроился Михаил Андреевич, и стол поменьше, который был приставлен к большому столу вплотную, образуя таким образом из предметов мебели некую фигуру, в которой можно было уловить сходство с масштабной буквой «т», если смотреть сверху.

У стены напротив большого стола, сужая пространство для прохода, сторожевой башней стояла тумба с книгами и посудой, о которую по забывчивости можно было больно ударить колено. (И Павел Сергеевич, и Александр Иванович хорошо помнили об этом). Над тумбой висел щит с планом больницы, нарисованным весьма старательно и умело. И вестибюль, и общий зал, и палаты, и столовая, и приемный покой пестрели забавными деталями. В столовой, например, в кружках, выведенных у раздаточного окошка, угадывались кастрюли с супом (красный кружок) и кашей (коричневый). А за выгородкой в прихотливом наслоении завитков и овалов каждый мог опознать Антонину Егоровну, склонившуюся над черным прямоугольником печи. Также и в подвале, в квадрате одиночной камеры, можно было разглядеть пустую койку, готовую принять проштрафившегося пациента.

С другой стороны стола, за левым боком Михаила Андреевича, пряталась ширма в три секции из плотной светло-голубой ткани на стальном каркасе. Никакого железного шкафа Жарнаков, обежав глазами кабинет, в остальной мебели не опознал. Глаза его, сузившись, остановились на Харитоне.

– Александр Иванович, что-то я шкафа…

– За ширмой, – сказал Харитон.

– Там? – показал пальцем Жарнаков.

Удостоверенный кивком доктора, Михаил Андреевич шагнул за ширму, подвинул ее и тут же обнаружил искомый железный предмет, угнездившийся в небольшой нише и оттого не слишком заметный.

Он дернул за ручку, но дверца шкафа даже не шелохнулась. Заперто. Рядом ощутимо дышали теплом трубы.

– У кого ключи? – вскинулся над ширмой Михаил Андреевич.

– У меня! – звякнул связкой регистратор.

– Будьте любезны, Павел Сергеевич.

– С удовольствием! – двинулся за ширму Антонов.

– Нет-нет! – сказал Жарнаков. – Только ключи. Здесь чертовски тесно.

– Конечно.

Регистратор передал связку. Ключи забрякали в руке Михаила Андреевича.

– Какой? – в некотором раздражении спросил он.

– Крупный, с двусторонней бородкой.

– Ага!

Через мгновение искомый ключ, судя по звукам, заплясал в замочной скважине.

– Эти ключи, как я понимаю, должны быть у меня, – сказал Жарнаков, открывая шкаф. – Иначе какой я главный врач?

Быстрыми движениями он принялся доставать горчичного цвета разлохмаченные карточки и бросать их на стол.

– Конечно, – заверил его регистратор, – они всецело ваши. Только я бы хотел отцепить от связки ключ от своей комнаты.

– О, не претендую!

Жарнаков выложил последнюю стопку карточек.

– Некоторые заполнял я, – не без гордости сказал Александр Иванович. – Надо сказать, почерк у Сергея Леонидовича был так себе, к тому же он страдал тремором из-за повышенного давления, и с его позволения я брал эту обязанность на себя.

– Прекрасно! Так…

Жарнаков осмотрел выложенные на столе сокровища. Лицо его изменилось, покраснело. Чуть ли не судорожными движениями он перебрал карточки.

– Что такое? – обеспокоился вместе с ним Харитон.

– Карточки, – произнес Жарнаков.

– Да, – кивнул Александр Иванович. – Все они.

– Их меньше!

– Что?

Жарнаков по очереди посмотрел на доктора и на регистратора. В глазах его зажглись злые, неуживчивые огоньки.

– Не шутите со мной, – сказал Жарнаков. – Насколько я знаю, пациентов в палатах – пятнадцать. Я проверял перед обедом. Четырнадцать, и один в карцере. А карточек всего…

На глазах Александра Ивановича и Павла Сергеевича он громко провел подсчет, перекладывая карточки с места на место.

– Тринадцать!

Последняя карточка опустилась на столешницу с впечатляющим звуковым эффектом. Харитон вздрогнул.

– Михаил Андреевич…

– Я слушаю.

Жарнаков покачивался над столом, как змея из корзинки индийского факира.

– Здесь все просто, – сказал Александр Иванович. – Одна карточка, кажется, Кулькова, Еремея Ивановича, находится у меня, мы ему для успокоения попробовали дать бромид калия, он не спит периодически…

– А вторая? – нетерпеливо спросил Жарнаков.

Харитон смутился.

– Вторая… – он пробормотал слово, которое Жарнаков при всем своем чутком слухе так и не разобрал.

– Что? – сморщился Жарнаков.

– Это, видимо, карточка Шляпина, – поспешил разъяснить Антонов. – Александр Иванович не углядел, и Николай Семенович наш ее…

Харитон обреченно кивнул.

– Что? – не понял Жарнаков, раздражаясь. – Выкинул? Порвал? Спустил в туалет?

– Съел! – осмелился, наконец, громко выговорить Александр Иванович.

– Как съел?

Жарнаков в некотором ошеломлении опустился на стул.

– Съел, – повторил Харитон. Вид у него стал горестный. – Четвертую карточку уже! Стоит отвернуться, и – пожалуйста.

Жарнаков посмотрел на карточки. Бумага, конечно, никудышная, но чтобы насухую и все десять или пятнадцать листов?

– И как это у него получается?

– Он считает, – чуть наклонился к доктору немса Александр Иванович, – что мы через карточку на него порчу наводим. Это не из прямой речи, это мы обиняком выяснили, так-то Шляпин или молчит, или бормочет, ничего у него не поймешь.

– Порчу? – поднял глаза Жарнаков.

Харитон кивнул.

– Колдуем.

– Вы отворачиваетесь, и он успевает все записи съесть подчистую? – уточнил Жарнаков. – За несколько секунд?

– Иногда остаются две-три странички.

– Хм… – Жарнаков отклонился на стуле, к нему вернулось благодушное настроение. – Так это, видимо, какое-то немса-проявление. Ладно, – он прихлопнул карточки ладонью, – с этим разобрались. Журнал?

– В приемном покое.

– А все, так сказать, труды пациентов?

– Там же.

– А частично здесь, в шкафу, – добавил регистратор, кивнув на шкаф у двери. – В приемном шкафчик маленький, мы их частично сюда…

– Замечательно! – сказал Жарнаков. – Значит, все рисунки, все рассказы, бумажки, все ко мне. Журнал пока оставьте.

– Как скажете, Михаил Андреевич.

– Что там наши подопечные? Пообедали уже?

Губы Харитона сложились в извинительную улыбку.

– Боюсь, что нет. На обед отведено сорок пять минут.

– Тогда что ж… – Жарнаков помолчал, собираясь с мыслями. – Павел Сергеевич, – обратился он к регистратору, – вам тогда собрать все записи в приемном покое…

– Буду рад! – сказал Антонов.

– И перенести ко мне.

– Да-да.

– А вы, Александр Иванович, – повернул голову к Харитону Жарнаков, – по окончании обеда у пациентов, собираете их всех в общем зале, о чем тут же уведомляете меня. Пора, я думаю, взяться за лечение обитателей сего места серьезно.

– А Коломара…

– Что?

– Коломара, Николая Станиславовича, из карцера выпускать?

Жарнаков улыбнулся.

– Нет. С ним я поговорю отдельно.

– Тогда, – Александр Иванович переглянулся с регистратором, – не будем вам мешать. Павел Сергеевич…

– Да-да, – обдумывавший что-то регистратор шагнул в коридор.

– Михаил Андреевич, значит, я сообщу, как все соберутся, – Харитон, кивнув, пропал, оставив Жарнакова в одиночестве.

Дверь за ним закрылась. Протяжный гул прокатился по трубам отопления. Жарнаков пошевелил плечами. Перекладывая медицинские карточки обратно в сейф, он заново их пересчитал. Ну что ж, тринадцать. Неплохое число. А будет четырнадцать. Нет, пятнадцать. Потому как в пятый раз заведут карточку на Шляпина.

Так-так-так.

Усевшись, Жарнаков наклонил голову, словно его заинтересовало давным-давно затертое чернильное пятнышко на столешнице. Шляпин. Его, пожалуй, стоит разъяснить первым. Но это завтра, когда контур встанет. Пока же…

В затылок привычно толкнулось.

Жарнаков раскинул руки и запрокинулся на стуле. Глаза его закатились. Голубоватая паутина вспыхнула под веками, распространилась вокруг, очерчивая кабинет, ныряя в шкафы и под узкий коврик у двери. Скоро внутренним зрением он охватил все здание больницы, коридор за коридором, помещение за помещением, проверяя, как связались на паутине узелки, как реагируют на касания сигнальные нити.

Он замечал персонал, как красные веретенца с двумя, а то и с тремя утолщениями. Выделил Антонова, регистратора, который голубовато отсвечивал. Вверх от него тянулась короткая, где-то с аршин, голубая дымка, изредка принимающая очертания человеческой фигуры. Также обнаружил, что все, и санитары, и Харитон, и Домна Петровна, и Антонина Егоровна, нет-нет и уходят в голубой перелив. Эка невидаль, впрочем. Жарнакова это не удивило. С кем они работают, с кем сообщаются в одном здании? То-то. С больными. К чему тогда глупые вопросы?

В столовую Михаил Андреевич заглядывал осторожно. Вот где искрило, вот где голубые образы стояли как лес. Крепкие, длинные, напряженные, тронь – запоют. Образ худенькой девушки, которую все именовали Поленькой, вонзался в потолок и уходил выше, через перекрытия и двускатную крышу в небеса. Сплетенная Жарнаковым паутина препятствием ему не стала. Правда, Жарнаков и не рассчитывал на то, что сеть задержит немса-проявления такого рода. Все-таки не для того плелась.

Образ крупной подруги Поленьки, задумчивой Клавдии, был как она сама – задумчиво цвел над ее головой. Упитанная, раскинувшаяся в пышную крону фигура. Ленивая. Покорная. Спящая. Но Жарнаков ощутил ее скрытую силу. Ощутил жадное притяжение среза. Ощутил заключенное в Клавдии стремление вырваться из заточения. Очень интересно.

Шляпин же его разочаровал.

Немса-образ у него был не образ, а вялое, аморфное нечто. Тю-ю, подумал Жарнаков, глядя, как Шляпин, уединившись от всех, вяло и, не особо заботясь о чистоплотности, жует кашу. И это грозный поедатель собственных карточек? Нет, конечно, Жарнаков отдавал себе отчет, что все вокруг может казаться не тем, чем является в действительности, и пациенты, осознавшие, кто они есть, вполне способны скрыть от назойливых наблюдателей свои истинные возможности. И все же…

Нет, не складывалось что-то с Шляпиным. Жарнаков своему чутью верил. По его мнению, пока самым перспективным кандидатом на виновника положения дел выглядел молодой человек, сидящий за столом в компании с худым поручиком и капитаном в отставке. Дедков, Письмер, Маршанский. Жарнаков выцепил их имена и звания из паутины. А так, конечно, пижамные куртки, пижамные штаны. Ни погон, ни петлиц. Образ Дедкова голубел как напоказ. Опять же – может и обманка. Может быть. Но к Дедкову, пожалуй, стоит присмотреться повнимательней. Как и к его сопалатникам.

Ничего-ничего, успокоил себя Жарнаков, я – существо терпеливое.

Он прикинул: неделя осмотреться, еще неделя – установить полный расклад и основные немса-источники, третья неделя – лечение и зачистка, четвертая неделя – наблюдение и работа с побочными проявлениями.

Все! За месяц должен управиться. Хотя, конечно, больница – тот еще клоповник. Надо же, кучу народа в медвежий угол свезли! Где Москва, где Ковров и Владимир и где, прости господи, Шумяное. Удивительно!

Жарнаков оборвал непрошеные мысли и обратил взор к Чекелю с Чернавой. Тоже личности интересные весьма. Капитан, похоже, тот еще забияка, но работать с ним, судя по всему, будет сложно. Слишком упрям и своеволен. Прыгает в нем безуминка, которую за неделю или две обуздать не получится. Чернава же был попроще.

С Чернавой, пожалуй, можно…

– Михаил Андреевич!

Ворвавшийся с бумагами в кабинет Антонов застал Жарнакова в неприглядном и жутком виде – с раскинутыми руками и глазами, в которых один белок. Как будто он морфия принял или немецкого кокаина из баночки, что в столичной аптеке продается по сорок копеек за грамм. И хоть Жарнакову хватило мгновения, чтобы выпрямиться и вернуть зрачки на место, веселость с лица регистратора облезла, как плохая краска.

– Ми…

Антонов, как рыба, вытащенная из воды, хватанул воздух ртом.

– Стучаться надо, Павел Сергеевич, – объявил, как ни в чем не бывало, Жарнаков. – Отвлекаете, честно слово.

– Я… Вы…

– Я, на минуточку, доктор немса, – назидательно постучал пальцам по столешнице Жарнаков. – У нас в сообществе и сеансы практикуют, и всякие иные приемы пользуют, чтобы разобраться в нестабильной модальности. Не придумывайте себе Бог знает что. Вы еще не то в дальнейших моих действиях увидите.

– Я – нет, – мотнул головой регистратор. – Я решил, что у вас – приступ.

– Приступ?

Антонов кивнул. Жарнаков склонил голову к правому плечу и посмотрел на регистратора в два – один над другим – глаза, потом левый, оказавшийся вверху, прикрыл. Павел Сергеевич стоял ни жив ни мертв со смятыми бумагами, прижатыми к груди в защитном жесте.

Но не соврал. Жарнаков это чувствовал, видел в охватывающем Антонова голубоватом узоре. Вранье, оно желтит.

– Нет у меня никакого приступа, – сказал Михаил Андреевич. – Уж в этом будьте покойны. Что у вас в руках?

– У меня?

Регистратор отнял бумаги от груди. Мгновение он с удивлением смотрел на то, что принес, потом понимание отразилось в его взгляде.

– Это карточка Кулькова и некоторые больничные записи…

– Замечательно, – перебил его Жарнаков. – Кладите.

– Да-да. Меня Александр Иванович… чтобы я…

Антонов положил бумаги на стол, и они, неудачно скомканные, взбугрились.

– М-да, – сказал Жарнаков. – Что ж вы, Павел Сергеевич, казенные формуляры и тетради портите?

– Простите. Я сейчас!

Антонов бросился приводить принесенное в порядок, но толку от его стараний, увы, не было никакого.

– Все-все, – остановил его Жарнаков, – довольно.

– Если придавить чем-нибудь тяжелым…

– Я разберусь.

– Хотите, я утюг принесу?

Жарнаков некоторое время с улыбкой смотрел на регистратора.

– Павел Сергеевич…

– Да?

Регистратор поднял взгляд от бумаг.

– Идите вон, – сказал Жарнаков.

Антонов изменился в лице.

– Михаил Андреевич…

– Это я по-доброму, – объявил Жарнаков. – Не люблю суеты. А вы ее наводите. Так что, Павел Сергеевич, будьте добры…

– Да-да, – попятился к выходу регистратор.

– И принесите остальное, что есть, – напутствовал его Жарнаков.

– Из записей?

– Да.

– Конечно. Я только…

– Можете не торопиться.

Регистратор кивнул и пропал за дверью.

Будут ли с ним проблемы? – спросил себя Жарнаков. Вряд ли. Ну, поделится он увиденным с Харитоном или с Кулебиным под большим секретом. И что? Я-то секрета из этого не делаю. Я – доктор немса. У докторов немса, как известно, имеются странности. Да даже если… Жарнаков качнул головой. Нет, персонал – люди совершенно обычные, как он заметил. Разве что старший санитар – личность в некотором смысле темная…

Кстати, пометил в уме Жарнаков, надо поговорить с каждым отдельно. Пятнадцати-двадцати минут, пожалуй, для этого будет достаточно. Четыре санитара, если считать со старшим, потом Харитон, Соболева, Антонов, Кулебин и кухарка с извозчиком. За три часа можно управиться. Так ведь и не в один день.

Жарнаков похмыкал, разобрал карточки и сложил их обратно в железный шкаф, оставив на столе только одну. Закрыл шкаф ключом и потрогал отопительную трубу. Труба была горячая, опасно-горячая, но ни ожога, ни покраснения на ладони у Михаила Андреевича не проявилось. Он распушил короткую бородку, оттянул пальцами губу, словно эта часть лица была ему незнакома, и высунул язык. Лицо его неожиданно оплыло, утратило человеческие черты, щель рта расширилась, а кончики ушей пошли в рост.

Тьфу ты!

Михаил Андреевич вернул обличие обратно, пофыркал, взял оставленную карточку в руки. «Шумянская психиатрическая больница «Тихая», – прочитал он. – Медицинская карта Дедкова Савелия Сергеевича…». Жарнаков углубился в чтение расплывающихся, частью выцветших чернил.

– Так, – забормотал он. – Поступил… Оформлен… Возраст – двадцать два… Сейчас, значит, двадцать четыре года. Симптомы… – Он зашелестел страницами. – Бессвязный бред, фантазии о войне… Где же это? С октября по март – теплые солевые ванны и кровопускания… Вот! Течение болезни… Периодическое голубоватое свечение, искрение, три попытки вознесения…

Жарнаков почесал висок.

Попытки вознесения. Юмор, конечно, у Сергея Леонидовича… Значит, двойник на некоторое время овладевал телом. Понятно, что вырваться у него возможности не было, только устроить представление…

Интересно, на какую высоту поднимался?

В карте это оказалось отмечено. «Возносился на аршин, полтора аршина и сажень». Не высоко, прямо скажем. Но, возможно, потому и не высоко, что смысла не было. Хотя, если внесено верно, то высота каждый раз росла, и последняя сажень – это уже весьма и весьма. Когда? В начале прошлой осени. И больше вознесений не было.

Жарнаков задумался. О чем это могло говорить? О том, что Савелий Сергеевич и его двойник осознали безрезультатность попыток. А также о том, что нестабильное модальное состояние полностью в Дедкова вросло.

И тогда он опасен.

Впрочем, это еще требовало проверки.

Нет, предпринимать что-то с бухты-барахты Жарнаков нынче не торопился. Имелся печальный опыт, к сожалению. Имелся. Куда без него в нынешние времена? В Вологдской лечебнице Михаил Андреевич поспешил разобраться с немса-проявлениями и немса-носителями одним махом. Глупый был. И что вышло в результате? Пожар, разбежавшиеся больные, четыре угоревших пациента и полное опустошение почти на полгода. Месяц он провел на больничной койке, полный горьких сожалений.

Так что увольте, господа, увольте.

Чем хорош умный человек? Тем, что признает собственные ошибки и старается их в будущем не повторять. Но Дедков… Жарнаков задумчиво побарабанил по карточке пальцами. Очень все это подозрительно. Канал будто напоказ.

В дверь стукнули.

– Входите, – сказал Жарнаков.

– Это я.

Нагруженный бумагами регистратор осторожно переступил порог.

– Забрал все записи в приемном покое, – пояснил он.

Жарнаков оценил разношерстную, с вылезающими листами стопку в руках Антонова.

– Прекрасно.

– И куда их?

– В шкаф, – Жарнаков показал на шкаф у двери. – Переложите там что-нибудь, чтобы было место.

– Понял.

Регистратор, потоптавшись, положил бумаги прямо на пол. Скрипнули дверцы шкафа.

– Михаил Андреевич, можно вас спросить? – произнес регистратор, перебирая журналы в коленкоровых обложках.

Жарнаков убрал карточку Дедкова в стол.

– Пожалуйста, Павел Сергеевич, пожалуйста.

– Я вот что… – Антонов помялся. – Это вообще опасно?

Жарнаков сощурился.

– Что именно?

– Ну, раздвоение, которое вы во мне увидели?

Некоторое время Жарнаков, медля, наблюдал, как журналы меняют полку.

– Я к тому, что люди с подагрой или мигренью как-то живут, – пояснил регистратор. – Или вот с насморком.

– Если уволитесь немедленно, то месяца через три-четыре немс-эффект пройдет сам собой, – улыбнулся Жарнаков. – А так…

Он склонил голову, как бы размышляя над состоянием полуобернувшегося подчиненного.

– Любую правду, – прошептал Антонов.

Какой дурак! – подумал Жарнаков.

– В лучшем случае, Павел Сергеевич, вам грозит участь стать здешним пациентом, – сказал он. – На казенных харчах и в теплой компании.

Рука регистратора замерла с журналом.

– А в худшем?

– В худшем – распад сознания и смерть. Не очень, доложу я вам, приятная.

Антонов громко сглотнул.

– Михаил Андреевич, вы обещали со мной поработать, помните? Вы сказали это по приезду. Перед всеми.

– Помню, – кивнул Жарнаков. – И обещаю, что на днях проведу с вами первый сеанс, если вы этого хотите. Вы же этого хотите?

Он посмотрел на регистратора.

– Я – конечно! – подступил к столу Антонов. – Я – как скажете! А то такие сны, такие сны!

– Какие? – без особого интереса спросил Жарнаков.

Регистратор нагнулся, чтобы быть ближе.

– Жаркие! С женщинами! – выпалил он.

– Полно вам, Павел Сергеевич! – улыбнулся Жарнаков. – Будто я не знаю ваших похождений! Двух женщин имеете, на третью засматриваетесь.

Антонов стиснул ворот своего халата.

– Откуда?

Жарнаков подпер щеку ладонью.

– Я, по-вашему, кто?

– Новый главный врач.

Нет, решительно Павел Сергеевич был забавен! Жарнакову даже пришла шальная мысль на время сделать его своим помощником. А что? Бегал бы вокруг, смешил его своей глупостью. Потом – исполнительный. Ведь исполнительный? Привязать его нитью, как собачку к столбику привязывают.

– А еще? – спросил Жарнаков.

Регистратор некоторое время напряженно размышлял.

– Ну, вы – немс. Или немса. Доктор немса. Или немс?

– Как вам угодно. Кто как употребляет. Даже в Императорской академии не сошлись в едином мнении, как это сокращение лучше произносить. Мужского оно рода или женского. Но вы вот о чем подумайте, Павел Сергеевич, – сказал Жарнаков, – сколько в обычной человеческой жизни встречается раздвоенных состояний?

– Не знаю. Пять? Шесть?

– Нет.

– Больше? – удивился Антонов.

Жарнаков кивнул.

– В вашей жизни, например, сколько вы можете насчитать?

Регистратор поискал число глазами на потолке.

– Немс в счет не брать?

– Не брать.

– Пятнадцать, – уверенно произнес регистратор.

Жарнаков не выдержал и рассмеялся.

– Занимайтесь бумагами, Павел Сергеевич, занимайтесь.

– А что?

Антонов принялся складывать записи на освобожденной полке. Бумаги требовалось выровнять, разогнуть углы, расправить сложенные и мятые экземпляры. Дело это было кропотливое. Павел Сергеевич по одному перебирал листы и сатанел.

– Дело в том, – сказал Жарнаков, наблюдая за усилиями регистратора, – что человек пребывает в раздвоенном состоянии по десять, а то и двадцать раз на дню. Поэтому в течении всей жизни, которую можно принять равной пятидесяти пяти годам, мы имеем, как минимум, двести тысяч состояний раздвоенности.

– Сколько?

– Двести тысяч.

– Михаил Андреевич! – вытаращился на Жарнакова регистратор. – Как же такое может быть?

– А очень просто, – Жарнаков выбрался из-за стола и стал подавать листы, иначе дело грозило застопориться. – Вот, допустим, Павел Сергеевич, вы поутру проснулись. Весна. Солнышко светит. Комната чуть выстыла, но под одеялом тепло. Вставать не хочется, а надо. Вот вам, пожалуйста, первое раздвоение. В одном случае вы все же пересиливаете себя и спускаете ноги на пол, а в другом случае нежитесь в теплой постели еще полчаса. Или, скажем, собрались завтракать, а у вас ни баранок, ни каши с вечера не осталось. В одном случае вы бежите в лавку поблизости, а в другом случае решаете зайти в трактир, где за пятнадцать-двадцать копеек вас с радостью попотчуют остатками с ужина. Вот вам второе раздвоение. Зашибли плечо о косяк или смогли увернуться – третье раздвоение.

– Так это…

Жарнаков поднял палец.

– Хороший специалист по нестабильным состояниям такие раздвоения улавливает. Они, конечно, в количестве долго не живут. Каким-то и часа хватает, каким-то и десяти минут. Те, которые поважнее, соответственно, могут держаться днями. Некоторые, особенные, и через месяц читаются. В них, в раздвоениях, Павел Сергеевич, вся ваша жизнь, случившаяся и не случившаяся, уж извините, мне доподлинно открыта.

Он подал последний лист.

– Но вы же… – жалобно посмотрел Антонов. – Михаил Андреевич, вы же никому?..

Жарнаков изобразил возмущение.

– Павел Сергеевич!

– Нет-нет, я так… – залепетал регистратор.

– Не заставляйте меня думать о вас плохо, – с укоризной выговорил Жарнаков. – Во-первых, я доктор. Во-вторых, мы – коллеги. В-третьих, я вам так подробно о вас же и рассказал, чтобы вы не думали, что моя специализация сродни шарлатанству.

– Я совсем…

– Это вовсе не так, – подытожил Жарнаков. – Что же касается ваших снов, о которых вы обмолвились… Что вам там снится?

Регистратор закрыл створки шкафа и вытянул руки по швам. Голова его повинно склонилась.

– Женщины, Михаил Андреевич.

– Знакомые вам?

– Нет.

– Нагие?

– В сорочках. Тонких таких.

– В сорочках. Полупрозрачных, значит. И что же они делают? – Жарнаков кхекнул. – Или вы что-то делаете с ними?

Антонов мотнул головой.

– Я – нет! – сказал он. – Они!

И умолк, глядя собеседнику куда-то в кадык. Михаил Андреевич, набравшись терпения, скрестил руки. Тоска, дорогие мои, тоска.

– Что, домогаются вас? – спросил он.

– Душат! – воскликнул регистратор.

Жарнаков удивился.

– Душат?

– Да! Я просыпаюсь в поту! Горло все влажное! Пальцы – влажные! – Регистратор потискал шею. – Никакого покоя!

Жарнаков с улыбкой потрепал его по плечу.

– Павел Сергеевич, избранниц у вас три?

– Две.

– Павел Сергеевич…

– Третья, Михаил Андреевич, в Щеглове. Я ее два раза и видел-то всего. Но питаю к ней самые серьезные чувства.

– Вот! – обрадовался Жарнаков. – И поэтому вы, видимо, подспудно ощущаете жгучую вину перед первыми двумя. Эта вина вам сны и портит.

– Думаете?

– Не уверен на сто процентов…

– Но они ж не похожи!

– Кто?

– Ну, те, с кем я имею отношения, на тех, кто меня душит. Это совершенно разные женщины.

Жарнаков взял под локоть и мягко сопроводил регистратора к двери.

– Павел Сергеевич, все, что мы видим во сне, не обязательно должно иметь фотографическое сходство с действительностью. Что вы! Зачастую наше мозговое вещество так переосмысляет наши поступки и треволнения за день, что мы видим картины дикие и даже постыдные.

– Я понимаю, – кивнул Антонов.

– Важен посыл. Важно уяснить, какие сигналы подает нам мозг таким образом. А пока, Павел Сергеевич, мне необходимо подготовиться к выступлению перед больными. Через пять… нет, через десять минут ждите меня в общем зале.

– Но если…

– Все-все, – Жарнаков выдавил регистратора из кабинета. – Нет времени.

– …они синие? – закончил Антонов уже в коридоре.

Что?

– Синие?

Михаил Андреевич вернул регистратора из-за двери. Успел поймать за руку и рывком затащил назад. Всмотрелся в молодое лицо.

– Синие, – кивнул Антонов.

Он был удивлен резвостью Жарнакова и теперь мял плечо.

– Обе? – уточнил Михаил Андреевич.

– Даже голубоватые. Как вот Клава, когда у нее приступ. Другие больные тоже, бывает, так светятся. И в записях у Николая Станиславовича…

– Тогда это серьезно. Ну-ка…

Жарнаков приподнял веко побледневшего регистратора.

– Что там? – спросил тот.

Белок был белый, без голубых прожилок.

– Ничего.

Жарнаков отошел к столу.

– Мне кажется, – сказал Антонов, – что они как-то с этим, с двойником моим…

– Это понятно, – задумчиво сказал Жарнаков, постукивая пальцами по столешнице. – Что у вас планами на сегодняшний вечер, Павел Сергеевич?

– Ничего. Так, мелочи.

– Тогда я мог бы с вами сегодня позаниматься.

– Я готов! А мне как, что?

– А часов в восемь приходите сюда же, в кабинет, – сказал Жарнаков. – Простынку только захватите. Когда у нас ужин?

– В семь. В восемь – для пациентов, – сообщил регистратор.

– Замечательно! Думаю, предварительное обследование займет не больше часа. То есть, к девяти будете свободны. А дальше уже мы с вами совместно определимся в дальнейших шагах, хорошо?

–Да.

Жарнаков улыбнулся.

– Тогда можете идти в общий зал.

– Спасибо, Михаил Андреевич.

Окрыленный, обнадеженный регистратор взялся за дверную ручку.

– Я буду через пять минут! – крикнул ему в спину Жарнаков.

Дверь закрылась. Михаил Андреевич присел на краешек стола. Как интересно! – подумалось ему. Павла Сергеевича надо будет посмотреть обязательно. Это они что же, размножиться пытаются? Или формируют ресурсную базу? Или выстраивают некий фронтир для таких, как я? Очень интересно. Одни вопросы. Неужели ожидали меня? Предполагали, что я явлюсь? Ведь очень даже может быть.

Жарнаков улыбнулся. Опасность его заводила.

Так-так-так. Он встряхнулся, встал и огладил жилетку. В стеклах стоящего напротив шкафа отразилась его невысокая, крепкая фигура. Жарнаков сделал несколько пассов рукой, вызывая голубоватое свечение ладони. Потом некоторое время проверял накрученные вокруг защитные плетения и поддергивал маскировочную паутину. Хотелось бы, конечно, иметь в арсенале куда более совершенные элементы, но…

Не до жиру.

Напоследок Жарнаков проверил целостность полога, накрывшего больницу. Хорошо срослось, плотно. Мышь не проскочит, птица не залетит. Крот разве что под землей проползет, но крот в фундамент упрется. Да и не под внешнее воздействие оградка делалась. Все ради внутреннего контингента. А внутренний контингент у нас… Жарнаков с улыбкой покачал головой. Может быть, придется серьезно повозиться.

Если сегодня Антонов, то завтра – Шляпин и Дедков, послезавтра – сиделец в карцере. Самый опасный или подставной? Хоть желание загадывай! Вообще, все сидящие Жарнакову были жутко интересны. Кто, как, в какой стадии, какими способностями располагает? У него даже зачесалось между лопаток от предвкушения жаркого будущего противостояния. Вообще, если это те, кого он трепетно ищет…

Ах, ах, ах!

Он потер ладони, оглядел кабинет, зафиксировал – шкаф запер, «сторожок» выставил, бумаги за стеклом в стопке, на столе пусто – и, набросив врачебный халат на плечи, бодрым шагом вышел в коридор.

Из флигеля – в вестибюль, а тут и регистратор навстречу!

– Михаил Андреевич!

– Что? Что-то не готово? – остановился Жарнаков.

– Как раз нет! – поспешил уверить его Антонов. – Ждут!

– Прекрасно!

Жарнаков кивнул косящему на правый глаз санитару, что сидел за столом при входе, и легким, пружинистым шагом двинулся через пустое пространство вестибюля. Регистратор бежал за ним вприпрыжку.

Дверь общего зала была приоткрыта, слышался голос Александра Ивановича, расточавшего комплименты в адрес нового главного врача.

– …показался мне весьма знающим, опытным специалистом, и то, что Михаил Андреевич продемонстрировал персоналу за обедом, говорит о нем…

– Здравствуйте!

Жарнаков широко распахнул дверь.

– А вот и он сам! – простер к нему руку Харитон и сдвинулся в сторону, уступая место перед аудиторией.

Аудитория сидела за столами, ради такого случая составленными в два тесных ряда. Серые штаны и пижамы делали больных похожими друг на друга. От каждого тянулись вверх голубые отростки немса-проявлений.

Жарнаков улыбнулся.

– Добрый день! – сказал он.

– Здрасьте!

– Доброго денечка.

– Мы уж и не ждали!

– Не гадали!

– В новый день с новым доктором!

Пациенты зубоскалили. Смелые. Смешные. Шляпин отвернулся, закрылся плечом. Поленька смотрела пристально. На хорошеньком личике ее застыло странное выражение – обида, досада, почти отчаяние.

– Дело к вечеру, господин доктор! – выкрикнул Чекель.

– Это точно! – нацелил на него палец Жарнаков. – Мы уже виделись перед обедом. Теперь же я хочу поговорить с вами со всеми обстоятельно.

– А зачем? – спросил Чекель.

Жарнаков наклонился вперед.

– Неужели вам нравится болеть?

– Ага! – кивнул Чекель.

– Здесь хорошо, – посопев, сказал Лещук.

– Чем же хорошо? Заточением? – наклонился уже в его сторону Жарнаков. – Питанием?

– Войны нет, – объяснил Лещук.

Он был деревенский парень, высокий, плечистый, с добродушным, простоватым лицом.

– Войны? – Жарнаков оглянулся на своих подчиненных, замерших позади. Харитон пожал плечами, как бы сетуя на недалекость тех, кого приходится лечить. – А кто здесь говорит о войне? Россия сейчас ни с кем не воюет.

– И хорошо, – сказал полноватый Маршанский.

Читающий книгу Письмер кивнул.

– Это многое объясняет.

Нить разговора начала ускользать от Жарнакова.

– Так, – сказал он, – если войны нет, что же вы здесь делаете? Может, мне выписать всех вас скопом и отправить из больницы на все четыре стороны?

– Нельзя, – сказал из второго ряда Перепалов.

– Это почему же?

– Мы – феномен.

– Ага! – Жарнаков прошел вдоль столов. – Феномен! Феномен необходимо изучить. Но, как я вижу, это только начальная стадия лечения. Правильно ли я понимаю, что все вы, здесь присутствующие, так или иначе являетесь участниками и свидетелями боевых действий, развернувшихся, согласно вашим записям, с неведомым врагом под Владимиром, Ярославлем и Ковровым?

– Шую и Иваново-Вознесенск забыли, – поправил его кто-то.

– Хорошо, – кивнул Жарнаков. – Враг проник, атаковал, а потом?

Никто ему не ответил. Больные сидели в озадаченном молчании. Поленька все хмурилась. Письмер взглянул поверх книжки. Чекель тихо поцарапал столешницу ногтем.

– Кто победил? Кто проиграл? – Жарнаков развел руками. – Неужели никому это неизвестно? Быть не может!

– Все кончилось раньше, – сказал Маршанский.

– То есть?

Маршанский пожал плечами.

– Мы оказались здесь.

Жарнаков широко улыбнулся.

– И что, никто не помнит, чем все закончилось? Такая жуть, жертвы, разбитые эшелоны, люди безголовые…

Чекель вздрогнул. Жарнаков это заметил.

– Да, милостивый государь, – подошел он к столу, за которым сидел Чекель, – проглядел я мельком некоторые записи. Очень интересно, очень. Только вот что в финале? С уверенностью могу предположить, что никто из вас этого не знает. А все почему? – Михаил Андреевич оглядел больных. – Потому что ощущали вы на войне не себя, а своих двойников из другого, близкого мира, с которыми у вас, видимо, из-за каких-то неясных особенностей образовалась тесная связь, проистекшая в нестабильное модальное состояние. Возможно, там произошли какие-то катастрофические события, вторжение, катаклизм, вызвавшие что-то вроде прободения чужого мирового пространства в наше. Но когда воздействие на наш мир прекратилось, все вы мгновенно утратили способность обретаться в телах двойников. Конечно, без последствий такое остаться не могло. Отсюда все ваши расстройства, сны и странные видения, рассогласования с действительностью, а также новообретенные способности, которые, возможно, и являются чем-то удивительным, но, боюсь, способствуют одному – приближению катастрофического события уже в нашем мире.

– Врете, – вдруг заявила Поленька.

Жарнаков перешел к ее столу.

– Думаете?

Он нагнулся, заглянув девушке в глаза. Поленька наморщила лоб. Несколько секунд Михаил Андреевич и девушка словно играли в старинную забаву «кто первый моргнет». Безучастно сидящая рядом Клава неожиданно схватила подругу за рукав пижамной куртки.

– Не врете, – побледнела Поленька.

– Не вру.

– Но вы же…

Девушка умолкла, закусила губу.

– Я – доктор немса, – сказал Жарнаков. – И, в сущности, также несчастен, как и вы.

Глава 10. Маршанский

Новый доктор был напорист и, в сущности, убедителен. Даже Письмер за книгой то и дело задумчиво кривил губы, что говорило о том, что он слушает и размышляет над словами доктора, а не следует извивам читаемого романа. Роман был какого-то Ашхарумова. Маршанский такого, к своему стыду, и не знал.

Вообще, Петр Сергеевич не мог унять в себе скепсис. Красиво лопочет, думалось ему. Складно. Но уж больно складно. Одно проникновение, другое, двойники… Улыбку приходилось прятать или в кулак, или в поворот, наклон головы. Как бы не расхохотаться обладателю коротких усиков, короткой бородки и убедительных, просто-таки гипнотических глаз прямо в физию.

Никакого двойника Маршанский ни в себе, ни поблизости не чувствовал. Немс-особенности, понятно, состояли в наличии, но связана их природа с двойником, как немс-источником, или имеет другое, тайное происхождение, определить не представлялось возможным. Темна вода во облацех.

Но складно, ничего не скажешь.

Катаклизм, единение миров, единение с участниками страшных событий, фрагменты чужой памяти, которые воспринимаются как свои…

Впрочем, то, что катаклизм имел место, Петр Сергеевич не оспаривал. В долгих беседах с Иоганном Фридриховичем и Николаем Станиславовичем они совместно пришли к похожему выводу. Только Николай Станиславович склонен был называть катаклизм вторжением, а Иоганн Фридрихович – Божьим попустительством. Но и катаклизм – это, право, неплохо. Катаклизм так катаклизм. Что нам?

– …и поэтому, – звенел голос доктора, – получает объяснение ваше общее, так сказать, видение иной реальности. Я полагаю, что в момент психически-зыбкого, пограничного состояния, что у вас, что у вашего двойника, в момент высшего психического напряжения, произошло смешение, отождествление вашего двойника с вами, как тем, кто вы есть…

– Не понятно! – крикнул Чекель. – Кто кому, извиняюсь, господин доктор, в мозг нагадил? Я или мне?

Жарнаков моргнул.

– Думаю, это действие было обоюдным, – улыбнулся он.

– Это как?

– Вполне возможно, что ваш двойник присвоил себе часть вашей памяти и теперь там, в своем мире, считает себя вами.

Чекель почесал подбородок.

– Что-то больно мудрено. Я-то вот!

– Именно! – заявил доктор. – А ваш двойник – там!

Он взмахнул рукой вверх, указывая на местоположение второго, невидимого отсюда Чекеля. Потом прошелся перед столами, вглядываясь в своих подопечных.

– Но это, господа мои, еще полбеды!

Его предплечье заходило перед пациентами на манер метронома.

– Фу, как примитивно, – шепнул Письмер.

– Сделай вид, Иоганн, – тихо произнес в ответ Маршанский.

Приоткрыв рот, он обернул к доктору пустое, послушно внимающее лицо. Предплечье Михаила Андреевича между тем качалось и качалось, отклоняясь влево и вправо. Большинство пациентов ловили его движение.

– Полбеды, – произнес один из Эккеров.

– Шляпин понимает, – буркнул Шляпин и отвернулся.

– В чем заключается настоящая беда? – спросил аудиторию Жарнаков и остановился, ласково оглядывая собравшихся. – А настоящая беда заключается в том, что состояние ваше, не имея возможности быть надежно изолированным, купированным, если хотите, порождает трещины в сознаниях находящихся рядом с вами людей. Пока это напрямую касается персонала…

– Простите, – наклонился к нему Харитон. – Вы имеете в виду нас?

Жарнаков перестал водить рукой.

– Разумеется, Александр Иванович, разумеется! Вы – человек стойкий, вас это почти не коснулось. Пока. Но Павел Сергеевич…

Он показал на регистратора, который тут же густо покраснел.

– Санитары и вовсе – через одного.

– Санитары? – удивился Харитон.

– Не замечали?

Харитон мотнул головой, словно ему на шее затянули петлю. Маршанскому стало его жалко. Он позволил себе «отойти» от докторских пассов и как будто случайно стукнул по столу локтем. Все тут же зашевелились, закашляли, заелозили на сиденьях. Письмер уронил и подобрал нитку слюны. Дедков принялся озирать зал с выпученными глазами. Петр Сергеевич ткнул ему носком тапка в щиколотку под столом.

– Скажите… – произнес он.

– Да-да, – живо оказался напротив него Жарнаков.

– Разве это возможно?

– Что именно?

Глаза доктора заглянули в Маршанского. Не просто уткнулись в зрачки, а словно потекли внутрь. Петр Сергеевич моргнул.

– Ну вот с Павлом Сергеевичем. Он же ни в какой войне не участвовал.

Жарнаков улыбнулся.

– Я же объясняю. Вас здесь много. Вы образовываете этакий английский клуб…

– Где пьют и играют?

– Где есть правила. Которым поневоле приходится подчиняться всем остальным. Причем это возникает без вашего деятельного участия, а от одного присутствия большого количества немс-источников в стенах больницы.

Маршанский подумал.

– То есть, мы заразны?

Все запереглядывались. Поднялся шум. Чекель шутливо оттолкнул от себя Чернаву. Лещук перекрестился. Что происходило на втором ряду, Маршанский не видел.

– Не совсем так, – вскинув руки, поспешил успокоить всех Жарнаков. – Скорее, имеет место некое не изученное воздействие. Возможно, было бы вас меньше… – Сделав паузу, он выразительно посмотрел на Маршанского. – Так или иначе, разрастание нестабильной модальности налицо. И я не поручусь, что процесс остановится на больничном персонале. Ведь они по необходимости или без оной, но выезжают и в деревни, и Шумяное, и в Щеглов.

– Э, Михаил Андреевич, – подал голос регистратор.

– Слушаю, Павел Сергеевич, – отозвался Жарнаков.

– Вы же говорили, что вторичные носители безопасны, – взволнованно сказал регистратор. – Что мы не можем… ну, быть проблемой для всех остальных. Что это только нас касается.

Жарнаков кивнул.

– Прекрасно, Павел Сергеевич! Вы внимательно меня слушали, оказывается!

Он повернулся к больным.

– В сущности, так и есть, – объявил он. – Но, в данном случае, имеется одно немаловажное уточнение. Все исследования нестабильных модальных состояний, насколько я осведомлен, производились на малом количестве немс-больных. Никто не имел возможности наблюдать за немс-проявлениями при наличии хотя бы десятка пациентов. А вас здесь – представляете? – больше дюжины!

– А сколько их всего? – спросил вдруг Письмер.

– Больных?

– Да.

– В Петербурге было четверо, но по новой методике, разработанной профессором Кнуге и мной, все четверо прошли через удаление нестабильной модальности в воспоминаниях и вернулись к обычной жизни.

– Они тоже были на войне? – спросил Лещук.

Жарнаков улыбнулся.

– Теперь они так не считают. Еще трех человек я вылечил под Тулой. Пять человек находились в Вологодской лечебнице. К сожалению, там все сложилось не так удачно, как хотелось бы. Немс-проявления одного из пациентов вызвали внезапный пожар, и в огне погибли его соседи. Спасти их не удалось.

– О! – воскликнул Чекель. – Теперь, значит, пришел наш черед!

Доктор кивнул.

– Именно так. Я же доктор немса. Моя прямая обязанность лечить таких, как вы. Мир… Оба мира необходимо спасти! А по пожару в Вологде должен сказать вот что. Процедура избавления от немс-двойников, чужой памяти и модальности может быть весьма болезненной, особенно когда больной настроен против доктора и собственного излечения.

– А лечение, простите, в чем заключается? – поинтересовался Письмер.

Жарнаков тут же оказался рядом.

– Что читаете?

– Роман-с.

– Про что? – наклонил голову доктор.

Он взирал на Письмера, как взрослый человек на ребенка, разговор с которым может быть исключительно забавен.

– Детектив-с.

– Ах, детектив? Поиски злоумышленника? Сбор улик? Раскрытие преступления? Как, простите, вас зовут?

– Иоганн Фридрихович, – с достоинством произнес Письмер.

– Так вот, Иоганн Фридрихович, – Жарнаков отклонился, чтобы обвести всех сидящих внимательным взглядом, – лечение мое сродни вашему детективу. Я ищу ключевые эпизоды в памяти больного, те воспоминания, в которых, грубо говоря, скрыто преступление, то есть, болезнь, вывожу их на свет и удаляю.

– Через гипноз?

– Не совсем. С помощью немс-процедуры, где пациент во избежание всяческих эксцессов фиксируется на столе или каталке.

– Ремнями? – не вытерпел Чекель.

Жарнаков кивнул.

– Ремнями, господин…

Чекель привстал.

– Чекель, Алексей Макарович.

– Ага. А чем еще, Алексей Макарович? Скажите мне, если умный человек. Ремнями! Крепкими. Кожаными. А то больной в состоянии немс-аффекта может больших бед натворить.

– Так оставьте его!

Жарнаков вздохнул.

– Был бы я человеком безответственным, очень даже возможно, что так бы и поступил. Но мы все знаем, чем это может обернуться.

– Простите, доктор, – вытянул руку Маршанский, – можно мне?

– Вопрос? – улыбнулся Жарнаков, приподнявшись на носках.

Петр Сергеевич кивнул.

– Я как раз по теме. Михаил Андреевич, а чем, извините, плохо, если люди вокруг станут обладать немс-способностями?

Доктор цокнул языком.

– Да ничем! – сказал он и развел руками. – Ничем. За исключением того, что немс-способности существуют не сами по себе, а являются побочным эффектом от сближения и перемешивания реальностей у вас в голове. И чем больше людей с таким компотом под черепом будет жить, тем больше вероятности, что наша с вами действительность утратит всякую связность и распадется на части.

– Но мы же не имеем опыта…

– Что?

– Ну, может, не распадется.

На лице доктора проступила гримаса недовольства.

– Петр Сергеевич, вы вроде бы человек поживший…

– Пятьдесят один год прожил, – вздернул подбородок Маршанский.

Он поднялся, как гимназист из-за парты. Ему было необходимо, чтобы доктор сосредоточил свое внимание исключительно на нем. Иоганн в это время доктора бы аккуратно «пощупал». Грех с такими разговорами не «пощупать». Уж больно радикальное лечение предлагалось. И теория интересная.

– Вы сядьте, – попросил Жарнаков.

Маршанский добавил в свое поведение экспрессии.

– Нет-нет, – заволновался он. Его массивное тело качнулось, налегая на стол. Кулак вбился в столешницу. – Как же я сяду? Я послушать хочу! Это очень важно! Грозит нам коллапс, или мы все-таки обойдемся без него? Я, честно, напуган вашими словами! Мы вот третий год уже здесь кукуем…

– С семьдесят девятого, – добавил Дедков. – С конца весны.

– С начала, – поправил Письмер.

– Да, – кивнул Петр Сергеевич. – И ничего страшного! Только вот Клавдия Герасимовна в грозу…

– Но она исключительно на территории больницы, – сказал Чекель. – Чтобы куда-то вон – ни-ни.

– Она тихая, – сказала Поленька.

– И вдруг вы говорите, что нас лечить надо! – воскликнул Маршанский. – Нет, я понимаю, были бы мы буйные. Собственно, у нас только с памятью неладно. Доктор, что лечил здесь до Сергея Леонидовича…

Жарнаков обернулся к Харитону.

– Это который Александр Игнатьевич?

– Нет, другой.

– Был еще какой-то доктор? – удивился Жарнаков.

– Кажется, Паршин, Тимофей э-э… Феоктистович, вроде бы… – пояснил Александр Иванович.

– Филимонович, – поправила его старшая медсестра.

– Да, Тимофей Филимонович, точно, – покивал Харитон. – Он был короткое, самое первое время. Месяца два, наверное. А потом уже Александр Игнатьевич. Домна Петровна его застала, а я уж нет.

– Доктор немса?

– Нет-нет, самый обычный!

– Так-так, – сказал Жарнаков, снова повернувшись к Маршанскому, – и что этот Тимофей Филимонович?

– Был большой сторонник лечения пиявками, – доложил Петр Сергеевич.

Доктор хмыкнул.

– И помогало?

Маршанский пожал плечами.

– Не знаю. Вреда, кажется, не было никакого.

– Даже приятно было! – подал реплику Чекель.

Жарнаков, кивая, подождал несколько секунд – вдруг кто еще выскажется? Установилась тишина.

– Что ж, – сказал Михаил Андреевич, вновь привстав на носки, – как я понимаю, здесь считают, что необходимо все оставить, как есть.

– Для общей пользы, – произнес Дедков.

– Именно! – выпятил грудь Маршанский.

– Садитесь уже! – махнул рукой Жарнаков.

– Есть! – по-военному ответил Маршанский.

Приложил ладонь к обритой голове. Сел. Письмер незаметно повел глазами, мол, ничего не получилось.

– Так вот! – сказал Жарнаков напористо, подаваясь вперед. – Вынужден с вами не согласиться, милостивые господа и дамы! Как доктор я гляжу дальше и глубже, чем пациент, ощущающий свою болезнь, как, может быть, не слишком для себя обременительную и даже приносящую какую-никакую выгоду, вроде участия милосердных родных, казенного попечения или неких сомнительных эффектов. Как доктор я должен предупреждать гражданскую и общественную опасность болезни! Опасность планетарную, если позволите. Мировую!

Он прошелся перед столами.

– Вам кажется, что раз до сей поры ничего не происходило, так и дальше ничего не произойдет? Но некоторые болезни тем и славятся. Они сидят в человеке тихо, дожидаясь своего часа. День, месяц, год, а потом в течении нескольких часов или минут – резкое обострение, и, пожалуйста, вы – труп, истинное сокровище для патологоанатома!

Жарнаков вглядывался своими гипнотическими глазами в притихших от его голоса больных. И вдруг погрозил пальцем Чекелю.

– Нет в этом ничего смешного, Алексей Макарович, – сказал он капитану, высунувшему язык и изображающему мертвеца. – Уверяю вас, преувеличивать опасность нестабильной модальности мне нет никакого смысла.

Чекель приоткрыл один глаз.

– Так ведь третий год…

– Вот! – значительно произнес Жарнаков. – Считайте, что я успел. Возможно, объявись я на месяц или на два позже, предотвратить трагедию было бы уже нельзя. Поверьте. Знаете, что такое нестабильное модальное состояние? Нестабильный вид бытия!

– Господин доктор! – вновь поднялся Маршанский. – Я думаю, у нас здесь самое стабильное бытие! Спросите, кого хотите.

Жарнаков улыбнулся.

– Вам кажется.

Маршанский оглянулся на сидящих на втором ряду, на Поленьку, на Эккеров, на Кулькова и Перепалова с Савицким.

– Всем?

Михаил Андреевич кивнул.

– Да.

– Но не можем же мы все… – выдохнул в недоумении Маршанский.

– Вы больны! – громко сказал Жарнаков. – И болезнь эта имеет свойство некоторым образом искажать окружающую вас действительность.

– Мы с действительностью мало соприкасаемся, – произнес Письмер. Его светлые глаза на мгновение показались над книгой. – У нас только прогулки во дворе.

Жарнаков хлопнул в ладоши.

– Именно!

Он обрадовался тому, что довод сам идет ему в руки.

– Вы не видите, что делается за стенами больницы! – выговорил Жарнаков. – Вы не видите ничего!

– А что там делается, господин доктор? – спросил Дедков, подложив ладонь под голову. – Все одно и то же. Жизнь, как ее не назови.

– Одна тысяча восемьсот восемьдесят второй год от Рождества Христова, кстати, – прибавил Маршанский, – апрель.

– А вот и неправда ваша! – заспорил Михаил Андреевич. – Неправда ваша! Ведь одно мое появление уже говорит о том, что действительность поменялась! Слышал ли кто-нибудь из вас о докторах немса до того, как попал сюда?

Больные запереглядывались. Жарнаков с торжеством озирал сидящих.

– Ну же!

– Положим, нет, – произнес Письмер.

Доктор воздел палец.

– Так я вам больше скажу, любезные мои! Недавно в разговоре с Павлом Сергеевичем и Александром Ивановичем я узнал, что министром внутренних дел у нас служит… Ну, кто? Кто-нибудь знает?

– Игнатьев, – сказал Харитон. – Уже год как.

– Ну, Александр Иванович! – в досаде потряс руками Жарнаков. – Пусть бы они сами! Вы-то и так знаете!

– Простите, – стушевался Харитон. – Я думал, вы всех спрашиваете.

– Ах, не важно! – Жарнаков вновь повернулся к пациентам. – Игнатьев! – Он полез за пазуху. – А это, – бумага вздернулась в воздух в его пальцах. – Это распоряжение о моем назначении министра внутренних дел Лорис-Меликова!

– Как это? – поморщился Чекель.

– Так!

Жарнаков сунул лист Письмеру, видимо, в нем одном признавая умеющего читать больного. Иоганн Фридрихович пробежал бумагу глазами. Лоб его прорезали складки.

– Собственно…

Он посмотрел на Маршанского, словно ожидая от него какой-то реакции.

– Ну! – поторопил Жарнаков.

– Разрешите мне! – привстал Маршанский.

Письмер передал ему лист. Петр Сергеевич водрузил на нос пенсне.

– Тэк-с…

Жарнаков ткнул пальцем.

– Здесь!

– Ага, вижу, – кивнул Маршанский, – действительно. Лорис-Меликов. Министр Внутренних. О чем это нам говорит?

– О том, – сердито выхватил у него распоряжение из пальцев Михаил Андреевич, – что реальность уже раздвоилась! Уже идут несоответствия! У вас – одно, у меня – другое. А вы все думаете, что ничего подобного!

– Это еще не факт, – сказал Письмер.

Жарнаков взвился.

– А что факт? – постучал он по столешнице согнутым пальцем. – Фактов вам? Пожалуйста! Кто сейчас государь-император?

Взгляд гипнотических глаз обвел сидящих.

– Могу я? – спросил Харитон.

Не получив ответа от больных, Жарнаков кивнул:

– Пожалуйста, Александр Иванович. Будьте любезны.

– Благодарю, – сказал Харитон. – Насколько я… Александр Александрович, Александр Третий – наш государь.

– Долгие лета! – перекрестился вдруг один из санитаров.

За окнами зала потемнело. Стекла покрылись крапинами капель.

– Прекрасно! – сказал Жарнаков. – Так вот у меня, в моей памяти, и, наверное, в памяти еще довольно большого количества людей ныне правит и здравствует Александр Николаевич, который Освободитель.

– Не может быть, – произнес Маршанский.

– Он же погиб! – поддержал его Харитон.

Жарнаков раскинул руки.

– А я вам про что? У вас он погиб, а у меня еще вполне жив и здоров. Покушение было неудачным. И таких несоответствий, уверяю вас, наберется воз и маленькая тележка. Начиная с первых лиц государства! Да, извините, на самой железнодорожной станции я встретил прямое этому подтверждение!

– На нашей? – уточнил регистратор.

– Да, Павел Сергеевич! – сказал Жарнаков. – На вашей! Которая «Шумяное». Или, уж скорее, на нашей, в том смысле, что, возможно, той реальности, в которой вы обитали до случившегося в августе-сентябре семьдесят восьмого года, она уже не принадлежит.

Все некоторое время осмысливали сказанное.

– И что же там, на станции? – спросил Маршанский.

Жарнаков улыбнулся.

– А очень интересный плакат там висит в помещении станции. «Защитники Коврова». А? Как вам? И наградной значок у начальника станции!

– Не может быть! – побледнел Харитон.

– Вот именно, что может! Я уж не хотел говорить, не хотел пугать, но, думаю, это надо лечить немедленно!

Письмер перелистнул страницу.

– Вам, должно быть, показалось, – сказал он раздумчиво. – Иначе начальник станции был бы здесь.

– То есть, – Жарнаков тут же подступил к столу, за которым сидел Письмер, – существование одновременно двух реальностей вы не признаете?

Письмер закрыл книгу.

– Как раз признаю, – посмотрел он прямо в глаза доктору. – Но предпочитаю не торопиться с выводами.

Жарнаков рассмеялся.

– Ну как же так! – хлопнул себя по ляжке он. – У вас уже в Шумяное пролезло то, что никак не должно там находиться! Уже не разберешь, где одно, где другое. Убит – не убит, министр – не министр. Подчас я сам не знаю, есть я или нет.

– Нет вас, – перекрестил доктора Дедков.

Жарнаков кивнул.

– Спасибо. Только я – не нечистая сила.

Встала Поленька.

– Да? – обратил на нее внимание Жарнаков.

Девушка молчала. Жарнакову это показалось интересным. Он наклонил голову, рассматривая пациентку.

– Хотите что-то сказать?

В Поленьке билось, пульсировало голубое пламя. Голубой мотылек порхал над макушкой. От мотылька тянулась вверх ниточка. Слабое проявление, подумал Жарнаков, слабое. Возможно, набирает силу периодически?

– Я слушаю, – сказал он.

– Вы… – тихо произнесла Поленька.

– Да-да.

– Вас нет.

– Возможно.

– Вас совсем нет. – В глазах у Поленьки дрожали слезы. – Вы понимаете, что вас нет? Вы… вы зачем?

Жарнаков кивнул.

– Я вам, милые мои, то же самое говорю. В вашей реальности меня нет и быть не может! Какие немс-доктора? Помилуйте!

– Погодите, доктор! – выставил палец вверх Чекель. – У меня вопрос.

Поленька села.

– Это страшно, – прошептала она.

– Ну что ты, Полька! – поморщился Чекель. – Не видишь будущего, и ладно. Ты дай вопрос задать!

Поленька, закрыв лицо ладонями, прислонилась к Клавдии. Правда, глаз ее так и сверкал в щелочке между неплотно прижатыми пальчиками.

– Очень интересно! – заулыбался Жарнаков. – Так какой вопрос вас тревожит, Алексей Макарович?

– Я встану? – спросил Чекель.

– Пожалуйста, – разрешил Жарнаков.

Капитан вытянулся из-за стола, подбоченился, глянув на своих соседей, и с ухмылкой протянул руку в сторону доктора.

Даже в больничной пижаме он выглядел браво.

– Вопрос, значит, такой. Если вы нас всех вылечите, реальность, как я понимаю, исправится, так? А если мы все будем здоровы, то что же, доктор, случится с вами? Вы пропадете, сгинете, развеетесь в пыль?

– Сгину, – с улыбкой кивнул Жарнаков. – Но не так, как вы думаете. Скорее всего, как я предполагаю, вместо доктора немса я стану просто доктором. Или кем-то еще. В зависимости от того, кем я был в реальности до того, как она совместилась в наших с вами головах. Сейчас я, к сожалению, этого не помню, увы. В какой-то мере я действительно сгину, так как стану совсем другим человеком.

– И что, напрочь о нас забудете?

Павел Андреевич задумался.

– Вряд ли я должен был всех вас знать.

– И себя вам не жалко?

Жарнаков поморгал.

– Почему это мне должно быть себя жалко?

– Ну, нынешний вы и тот, кто появится вам на смену, все же будут разными людьми. Вся прежняя память…

– Понял-понял. Не преувеличивайте, Алексей Макарович. Садитесь.

Под взмах докторской руки пехотный капитан сел.

– Приятно, что вы обо мне так заботитесь, – улыбнулся Жарнаков, – но все же я вижу в этом некоторую попытку переубедить меня в вашем лечении. Нет, дорогие мои! – шутливо погрозил пальцем он, глянув на Харитона. – Я понимаю. Каждый человек погрязает в косности, особенно, когда ему комфортно. Никому не хочется выздоравливать. Ведь так хорошо и сладко быть больным.

– Шляпин знает, – закивал из угла Шляпин.

– Вот! – указал на него Жарнаков. – Хорошо Николаю Семеновичу? Думаю, что хорошо. Он это знает! Но, тем не менее, обстоятельства требуют от нас иного. Вам хорошо, а реальности вашей плохо. И будет, простите, еще хуже, когда плакаты с защитниками Коврова появятся не то, что на станциях, а на каждом фасаде или афишной тумбе всякого российского города. Здесь, в Тобольске, в Киеве, в Варшаве!

– Ну, плакаты… – сказал Маршанский.

В голосе его послышалось сомнение в том, что печатная продукция может принести вред. Но Жарнаков не дал ему продолжить.

– Петр Сергеевич! – с напором произнес он. – Что плакаты! Согласен с вами, плакаты – это ерунда. А война?

– Какая война? – спросил Письмер.

– А с этих самых плакатов! – с некоторой веселостью сообщил больным Жарнаков. – А вы как думали? Думали, она кончилась? Так ведь нет! Это воспоминания о войне у вас оборвались, а сама война совершенно вряд ли кончилась. Не может она так, мгновенно, по одному вашему желанию. И вы хотите, чтоб и здесь… Как там, в ваших записях… Синее и голубое пламя? Нити черные?

– Вот уж этого не надо! – заявил, помрачнев, Чекель.

– Именно!

Жарнаков с торжеством посмотрел поверх голов своих подопечных на забранное решеткой окно. В темном небе сбивались в плотный строй тучи, даль за забором оплывала и туманилась. Трясло кроной дерево. Капли прыскали в стекло.

Опять дождь.

– Поэтому, – сказал Жарнаков, пройдясь перед столами, – исключительно и без сомнений – лечение. Отказы не принимаются.

– А можно спросить? – подал голос один из братьев Эккеров – Дмитрий. – Это больно?

– Небесное электричество, – сказал вдруг сидящий на краю Лещук. – Человека пристегивают к молниеотводу…

Жарнаков поморщился.

– Никакого небесного и иного электричества! Я же только что объяснял! Повторить? Повторяю: процедура совершенно безболезненная.

– Все же хотелось бы уточнить: какая? – спросил Письмер.

– Пристегивают не к молниеотводу, а к каталке, а молниеотвод – его, значит, втыкают, – сказал Чекель.

Жарнаков надул щеки и выдохнул.

– Это что-то вроде гипнотического транса, – пояснил он. – Спецификой утомлять вас не буду, но могу сказать, что во время сеанса вся несвойственная реальности память извлекается наружу…

– С помощью молниеотвода, – добавил Чекель.

– Нет!

– Простого лома?

Жарнаков легко подошел к столу, за которым вместе с Чернавой сидел пехотный капитан. Наклонился.

– Хотите быть в первых рядах?

– Упаси Бог! – мотнул головой Чекель.

– Я почему-то так и думал, – улыбнулся Жарнаков. – Так вот, – выпрямился он, – чужая память извлекается наружу с помощью немс-способностей доктора. Больной даже имеет возможность наблюдать ее воочию. Это голубоватое сияние, которое принимает формы различных предметов и людей, а зачастую также отображает какие-то события, связанные, понятно, с тем двойником, что выступил, если можно так выразиться, донором воспоминаний. Эти сияния периодически вы можете наблюдать у самих себя.

– Это понятно, – кивнул Маршанский.

– Опять же должен повторить, – продолжил Жарнаков, – что извлечение воспоминаний, а также возвращение больного из нестабильного модального состояния в состояние исходное, здоровое, чревато опасными немс-проявлениями, поэтому происходит в индивидуальном порядке и, по возможности, без привлечения больничного персонала.

– То есть, тет-а-тет? – уточнил Маршанский.

– Да.

– Простите, – поинтересовался Харитон, тронув Жарнакова за плечо, – но как же вы будете оперировать без санитаров или хотя бы медсестры?

При его словах колонноподобная Домна Петровна отлипла от стены и повернулась к Михаилу Андреевичу.

– Я готова.

За окном зашумело, дождь просыпался горохом, застучал в стекла, в карниз. За переменчивой серой штриховкой скрылся двор, забор и вообще все.

– Прошу меня простить, – сказал Жарнаков, – но персоналом больницы я рисковать не готов-с. Не готов-с. Вот имели бы вы хоть какое-то касательство к медицинским немс-курсам, тогда – милости прошу.

– Но как вы один? – спросил Харитон.

Он то ли беспокоился за Жарнакова, то ли страшился ответственности, если что с ним случится.

Кому отвечать тогда, граждане?

– Ну, это просто, – махнул рукой Жарнаков. – У меня была замечательная практика в Санкт-Петербурге. Потом – выезды, как вы знаете. За это время я накопил опыта и также, смею надеяться, какой-никакой сноровки в обращении с немс-пациентами. Я почему против помощи неподготовленных лиц? – объяснил он, повернувшись к задумавшемуся Харитону. – Потому что достаточно часто эти лица попадают под влияние больных.

– Михаил Андреевич! – громыхнул, встряхнув седой головой, уязвленный Харитон. – Простите! Ни под какое влияние…

– Да-да, я знаю, – закивал Жарнаков. – Но, Александр Иванович, я имею ввиду исключительно интервал операции.

– Операции?

– Удаления ложной памяти.

– Простите, Михаил Андреевич…

Жарнаков сузил свои гипнотические глаза. Бородка его встала торчком, словно принимая вызов, слышащийся в словах Харитона.

– Раздевайтесь, Александр Иванович! – скомандовал он.

Некоторое время длилось ошеломленное молчание, вызванное нелепостью приказа. Разве может такое снести нормальный человек? Александр Иванович Харитон был в своем праве не только возмутиться, но и поставить новоприбывшего врача на место. В конце концов, это даже не приватная беседа. При всех! При больных!

«Раздевайтесь!».

А не болен ли Михаил Андреевич сам? Только человек, находящийся в помрачении рассудка, может взять и приказать своему коллеге, человеку в возрасте, разменявшему седьмой десяток лет, раздеться.

Харитон приоткрыл рот. Рука его поднялась, чтобы, видимо, дать оплеуху наглецу, но замерла, а потом неожиданно вцепилась в пуговицу халата. Несколько секунд в тишине пальцы, соскальзывая, рвали темный пуговичный кружок из петли. Больные и персонал смотрели на это действие, как заколдованные. И только когда Александр Иванович подключил вторую руку и взялся за ворот рубашки, все вдруг ожили.

– Александр Иванович! – двинулась к Харитону Домна Петровна.

Зашевелились санитары. Маршанский переглянулся с Письмером. Поленьку выстрелило вверх.

– Не надо! – произнесла она.

Жарнаков улыбнулся.

– Нет, – сказал он. – Всем – стоять! Продолжайте, Александр Иванович.

Харитон равнодушно расправился с последней пуговицей на халате. Лицо его ничего не выражало, только в глазах жило недоумение, словно он спрашивал себя: «Что я делаю?» и не знал ответа.

Халат упал белой тряпкой. Домна Петровна дрогнула.

– Александр…

– Стоять!

Жарнаков нацелил на нее палец. Старшая медицинская сестра замерла. В ее взгляде появилось то же беспомощное выражение, что и у Харитона. Больше никто на помощь не бросился, персонал больницы стоял и смотрел, как Александр Иванович выдергивает заправленную в штаны рубашку. Только Унчучаков, как заметил Маршанский, сжал челюсти.

– Достаточно, – сказал Жарнаков, когда Харитон оголил поросшую седым волосом грудь и взялся за брючный ремень.

Александр Иванович вздрогнул.

– Простите.

Одна рука его вцепилась в штанину, беспомощно сминая ее в складки, другая побелевшими пальцами стиснула кожу ремня. Жарнаков подал ему скинутые рубашку и халат.

– Одевайтесь, – сказал он.

Челюсть Харитона повело вбок.

– Я…

Александр Иванович взглянул на Жарнакова, как на человека, нанесшего ему смертельную обиду.

– Вы, Михаил Андреевич… – Харитон приложил одежду к груди. – Я вам этого никогда… Вы слышите? Никогда!

Громоподобный голос его вдруг истончился.

– Боже мой! Александр Иванович!

Жарнаков приобнял врача-старика, который так и застыл, словно в смертельной опасности, надеясь ее то ли переждать, то ли перетерпеть. Лицо его исполнилось странной, брезгливой муки.

– Ну же! – потрепал его по плечу Жарнаков. – Я же видел, что вы полны скепсиса, Александр Иванович. И продемонстрировал, что может случиться с неподготовленным человеком во время сеанса по избавлению от чуждых воспоминаний. Не обижайтесь, пожалуйста. Не Домну Петровну мне ж было раздевать?

– Что?

Харитон распахнул глаза.

– Михаил Андреевич! – Домна Петровна невольно скрестила руки. – Вы с ума сошли? Что вы себе позволяете?

– Как раз не позволяю, сударыня, – возразил Жарнаков. – Но поймите… – Он пробежал глазами по санитарам, регистратору, вытянувшемуся в струнку интерну, как бы приглашая их к участию в понимании, и вновь остановил взгляд на Харитоне. – Сложность сеанса в том, что больной вольно или невольно, но оказывает сопротивление извлечению памяти. Нестабильный образ может захватить и подчинить себе любого оказавшегося рядом человека. Как это происходит, я вам только что показал. Вы просто в один момент подчиняетесь неким внешним командам, вот и все.

– Я все же…

Харитон качнулся и вышел из зала.

– И мне не хочется, чтобы в разгар сеанса мои же помощники напали на меня с намерением лишить жизни, – закончил Жарнаков.

– Интересно, – произнес Письмер.

Жарнаков кивнул.

– Разумеется. Интересно. Захватывающе. И, наверное, немного тревожно, не так ли?

– Немного, – согласился Письмер.

Жарнаков улыбнулся.

– Поэтому завтра с утра я начну первые сеансы, – объявил он, словно шпрехшталмейстер о будущем представлении. – Прошу готовиться.

– И нам? – спросила Домна Петровна.

– Обязательно.

– А нам? – развязно поинтересовался Чекель.

– Темп я возьму небольшой, вполне для всех приемлемый, – сказал Жарнаков. – Два человека в день и через день, как думаете?

Он подождал возражений, но все молчали.

– Принимать я буду… – Жарнаков сделал паузу, глядя на больных. – Сначала хотел в камерке, где сидит ваш буйный приятель, но потом подумал: зачем? Есть, конечно, лечебные кабинеты, но они, по некоторым соображениям, мне не совсем подходят. Поэтому под сеансы я решил занять пустую палату. Она как будто для этого и предназначена. Кажется, это прилегающая к залу палата, так?

– Вторая отсюда, – поправил его регистратор.

– Вторая? – удивился Жарнаков. – А кто в первой, Павел Сергеевич?

– Шляпин.

– Ах, Шляпин!

Жарнаков ласково посмотрел на отвернувшегося, мнущегося в углу Шляпина.

– Ну, что ж, Николай Семенович вполне может переселиться в палату по соседству. Думаю, переезд можно быстро организовать. Что там у него? Матрас и какие-то личные вещи? Белье, может быть?

– Я распоряжусь, – сказала Домна Петровна.

– Шляпин… – прогудел из угла Шляпин. – Шляпин против. Против, против. Шляпин знает… Шляпин не желает…

Он закачался, касаясь стен пухлыми плечами.

– Ну, Николай Семенович! – заулыбался Жарнаков. – Это вы сейчас не желаете. Сейчас! А пройдете сеанс, то уж и место ваше вам не понадобится. Или же полюбите свою новую палату от всей души.

Добрый доктор, подумал Маршанский.

– Шляпин нет, нет…

Шляпин полуобернулся. Его лицо собралось в складки, выражая несогласие. Он несколько раз ударил себя по щеке.

– Шляпин не хочет. Шляпин знает.

Жарнаков же словно потерял к нему интерес. Некоторое время он, вытянув губы, изучал своих подопечных, сидящих за столами.

– А вторым будет…

Его гипнотический взгляд скользил по лицам.

– Вторым будет…

Вспыхнула, покраснела Поленька. На губах Чекеля застыла усмешка. Письмер в увлеченном чтении перелистнул страницу книги, но палец его все же предательски дрогнул. Стукнул локтем в столешницу Перепалов. Вздохнул Савицкий.

– Думаю, на вторую половину дня я возьму вас, Савелий Сергеевич, – наклонился в сторону Дедкова Жарнаков. – Поздравляю.

Дедков поднялся.

– Так это… – он посмотрел на Маршанского. – Если, конечно, нужно…

Он двинулся в проход.

– Не сейчас, – сказал Жарнаков. – Завтра.

– Понял.

Дедков вернулся на место.

– Итак, – подвел итоги Жарнаков. – Прошу под руководством Домны Петровны освободить мне палату, переместив Шляпина в пустующую. В освобожденной палате прошу поставить каталку или кресло, снабдив ремнями, а также стул, стол и графин воды.

Старшая сестра подступила к нему на шаг.

– Только, Михаил Андреевич, вы должны пообещать нам, что все это делается на благо наших больных.

– Конечно! – успокоил ее Жарнаков. – И не только на их благо, но и на благо двух несчастных реальностей.

– Но от вашего лечения…

– Ничего с ними не случится, – пообещал Жарнаков. – Станут обычными людьми. Без всяких своих штучек. Возможно, не все пройдет гладко, но уверяю вас, я знаю, как обращаться с немс-пациентами.

– Тогда мы готовим палату?

Жарнаков кивнул. Домна Петровна, взяв интерна и двух санитаров, отправилась выполнять распоряжение. Маршанский подумал: не наброситься ли сейчас? Впрочем, без Николая и при пассивной Клавдии предприятие было обречено на неудачу. Жарнаков, как будто что-то почувствовав, посмотрел на него.

– Что-то хотели, Петр Сергеевич?

Маршанский мотнул головой.

– Нет, ничего.

Жарнаков улыбнулся.

– Тогда, собственно, на этом все. Все свободны. Можете расходиться по палатам.

Он вышел из зала быстрым шагом. Унчучаков, встав вместо него, хлопнул в ладони.

– Поднимаемся, господа и дамы!

Больные задвигались, заскрипели стулья.

Поленька повела молчаливую Клавдию к двери. Мимоходом ей удалось кивнуть Маршанскому. Письмер поймал в разворот книги короткую записочку от Кулькова, Еремея Ивановича. Чекель стукнул Дедкова в плечо.

– Готовься, Савелий!

Даже Шляпин бочком подошел к Дедкову и вдруг неуклюже обнял. Дедков в нем разве что не утонул.

– Николай Семенович, – отодвинул его Унчучаков, – вы пока обождите. Для вас еще не готово.

Прогулявшись по коридору, Маршанский, Письмер и Дедков зашли в свою палату. Санитар, жилистый, бородатый Серафим Александрович, для порядка заглянув в помещение, запер их на засов.

– Протоплено, – сказал он в окошко. – Вода – в ведре. И газеты недельной давности.

– Благодарим, – кивнул Маршанский.

Присев на свою койку, он какое-то время изучал лежащие на одеяле газеты, двигая их одним пальцем и изучая статьи первых страниц. «Новое время». «Сибирская газета». «Современные известия».

– Ну, что? – подняв голову, спросил он друзей через минуту. – У кого какие будут мысли?

– Какие мысли? – Письмер передал ему записочку от Кулькова. – По-моему, все совершенно ясно.

– Ясно?

Маршанский на мгновение бросил взгляд в бумажный клочок.

– А что не ясно? – Иоганн Фридрихович подошел к накрытому крышкой ведру и зачерпнул из него воды оставленной тут же кружкой. Сделал глоток. – Ясно, как божий день, Петр Сергеевич. Михаил Андреевич Жарнаков, кем бы он ни был, явился нас убить.

Он сделал еще один глоток.

– Убить нас всех.