Аудиокнига миниатюры "Лирика в прозе"

Эффект бабочки

Чтобы прослушать первую миниатюру "Эффект бабочки" надо открыть вкладку "Дополнительные материалы" на странице книги.

Миниатюра в синих тонах.

Несколько шагов по узкому коридору отделили меня от летнего зноя. Всегда удивляюсь способности старых построек сохранять тепло зимой и прохладу летом. Так строили наши предки. В каждом кирпиче забота, расчет и планирование на несколько поколений.

Большая бабочка с раскрытыми синими крыльями заставила меня остановиться у стола и взять в руки её могилу — широкую невысокую банку с плотно закрытой алюминиевой крышкой.

Странно видеть это прекрасное создание в пропитанной машинным маслом и запахом бензина слесарке. Ополчившаяся армия потеряла цель и застыла в недоумении. Гаечные ключи, болты и отвертки, громоздясь друг на друга, окружают пустой пятак стола с растекшимся пятном солярки, где еще секунду назад стояла банка. Бесчувственные вояки, не проявляющие пощады даже к мертвым, готовые выполнить любой приказ командира!

Упрямый луч летнего солнца, пробиваясь сквозь грязное заклеенное в нескольких местах скотчем окно, разрезал банку. Дно стало прозрачным — крылья бабочки заблестели сотнями сапфировых искр, крышка утонула в полумраке. На солнечном лезвии танцуют пылинки. Показалось или бабочка шевельнула усиками?

— Извините, что пришлось ждать! — раздался голос слесаря.

Словно сраженные мечем самурая, пальцы предательски прильнули к ладони. Мгновение банка балансирует на клинке... Тысячи стеклянных искр режущими гранями вцепились в самурайскую сталь... и пали в неравной битве.

— Я и забыл про неё! — шаркая истертой пластиковой метелкой по бетонному полу, говорит слесарь.

— Зять с внучкой приходил... Лучше бы и не приходил. Что толку?! Не зять он мне! Не дочь она мне! Не родная! Была бы родная... Вот, посудите сами, может родная дочь судиться с родным отцом?!

Отрываю взгляд, от зависших над осколками, скрюченных, видимо не первый год сбиваемых в единый непроходимый лабиринт щетинок.

Сутулая фигура, на лице глубокие морщины, мешки над небритыми щеками, две колючих иглы в глазницах буравят меня. Передергиваю плечами.

— Не знаете? Пожимаете плечами?! А, я Вам скажу! Не будет! Закон на моей стороне! Что прикажете мне делать?! Жить в этой гребанной мастерской?! А им квартиру?!

Метла яростно ударила по стеклам. Скрежеща, нехотя осколки отправляются в пластиковый расколотый совок. — Молодые! Заработают! Мы тоже с общежития начинали! Ничего! Трехкомнатную квартиру заработали!

Невесомой тенью делаю семь осторожных шагов по узкому коридору. Стальная ручка тяжелой двери приятно холодит не потерянную на поле боя кисть... Свет. Лето. Жара. Ключ в замок зажигания.

«Заводись», — Мысленно командую своему недавнему приобретению — двадцатилетней ВАЗовской шестерке. В ответ лишь хрипение стартера.

Бессильно смотрю в лобовое стекло — запылилось. Нажимаю на рычажок под «гитарой» — тонкие струи воды заливают стекло. Включаю дворники.

Вправо. Влево. Скрип. Вправо. Влево. Скри... Резко жму тумблер. Дворники замирают по стойке смирно, как матросы на выдраенной палубе корабля.

Синяя бабочка ползет к переливающейся, радужной капле воды, предусмотрительно нетронутой рифленой разъеденной временем резинкой «дворников».

Закрученный хоботок касается толстого стекла. Маленькая головка слегка наклоняется и поднимается. Капля иссякла. Сапфировые крылья с янтарной каймой распустились медленно, величественно. Взмах, еще... «Неужели та самая из банки?» — задаю себе вопрос, глядя как бабочка, словно маленький, синий лебедь — неспешно, грациозно плывет вдоль шоссе.

«Синяя птица!» — вспыхивает мысль. «Ты куда?» Поворот ключа. Мерный гул мотора. Трогаюсь...

Формы для содержания

Миниатюра на контрастах.

После сорокаградусной дневной жары небесная твердь хруснула, покрылась трещинами. В ауре вечернего заката пришел дождь. Поправив невесомую шляпу, несколькими грациозными движениями путник вычертил замысловатые танцевальные фигуры. Когда к нему потянулась благородная публика, прошел по рядам и балконам — не оставив без внимания ни одного ценителя прекрасного. Именно прошел, а не пролился, не пробежался и остался сырым воспоминанием где-то в хитросплетениях улочек и проспектов.

Легкой походкой танцора, выпившего в субботний вечер бокал вина, дождь прогулялся по душным улицам не торопясь. Уверенно скользя по острым конькам, спрыгивал на пологие козырьки. Замысловатыми па исцелял воспаленный асфальт. В грациозных наклонах, касался изящными пальцами кубиков земли.

Подарив долгожданную прохладу, к полуночи гастролер покинул город утопающий во флере животворящих образов. Настоящего художника именно так и вспоминают — с благодарностью и придыханием, и точно так не замечают ухода великих мастеров. Люди ложатся спать в нежных объятиях изящной иллюзии, думают о художнике, как о вечном и неизбежном, а мастер уже покинул пределы доступные свидетелям совершенства.

Около часа ночи срабатывает автомобильная сигнализация. Выключается сирена не сразу. Но горожане не торопятся проявить осуждение. Стараются удержать невесомое полотно иллюзии, укрепляют терпение снисходительным пониманием — хозяин машины наверняка околдован чарами дождевого искусства.

Наконец, вой прекратился.

Вдохнув березовый аромат цветущих деревьев, уцелевших под напором модернизации, благодаря лишь тому, что спрятались за заборами частных владений, горожане поспешили в дивную страну Морфея.

Но — не тут-то было. Сигнализация сработала снова. Потом еще раз. Потом еще... И вот, жители одной из центральных улиц потянулись к окнам — посмотреть, а счастливые обладатели балконов и перекурить то, что стало причиной ночного переполоха.

А случилось банальное — двое молодых людей и девушка захлопнули дверцы автомобиля «Лада» восьмой модели и... ключи оставили в замке зажигания.

Ребята смогли открыть капот, но дверные замки от этого факта не стали более податливыми. Тощая «восьмерка» цвета табачный металлик ментально возвышалась неприступной крепостью в череде пузатых джипов, полированных ядовитых пятен спорткаров и прочих — более молодых глянцевых собратьев.

Трое незадачливых попутчиков разбрелись по улице и вскоре вернулись кто с чем — прутиками, палочками, проволокой. Взглянув на добычу, один из парней достал из механичесих недр щипцы для колки орехов. Осмотрев сложившийся пазл из подсобных предметов, ребята принялись за решение задачи.

— Вскрываете? — бросил вопрос насмешливым тоном один из нередких в столь поздний час прохожих.

Не отрываясь от манипуляций с дверью и аккумулятором, трое только кивнули головами в ответ.

Мимо вступивших в схватку с автомобилем, стоящим в позиции глухой обороны, проехала патрульная машина. Оценив ситуацию, полицейские криво ухмыльнулись. Не считая нужным принять ту или иную сторону противников, сидящий на пассажирском сиденье сержант уткнулся в айфон, а водитель добавил газу. Машина с лаконичными надписями на бортах и сонным поребриком-мигалкой на крыше, гордо растворилась за поворотом. Троица, вскрывающая мамонта автопрома, не интересна утонченным органам правопорядка.

По противоположной стороне улицы идет компания из четырех человек. Наперебой смеясь, прикуривая и попивая интересуются:

— Вскрываете?

— Ну и как?

— Давно стоите в позе?

Один из взломщиков поворачивается к веселящимся сочувствующим и с надеждой спрашивает:

— Не знаешь, как лучше?

— Да, все правильно делаете, — уверенно отвечают ему с той стороны.

Троица приступает к вскрытию замков с новой силой.

Люди в окнах снимают на телефоны, как снова, подобно гордому разоруженному эсминцу, заброшенному в узкое русло обмелевшей реки, проезжает мимо нарушителей порядка патрульная машина. Теперь полицейские даже ухмылками не награждают ночных взломщиков. А тем временем, к троице присоединяется владелец белоснежного внедорожника, припаркованного напротив неприступной «Лады». Нажатием кнопки на брелоке открывает багажник, достает фонарик с отверткой. Линейку и проволоку водитель со стажем прихватил из дома. Посмеиваясь над троицей, негаданно-нежданно ставшей актерами на сцене ночной улицы, идет к центральному персонажу программы — неприступной ВАЗовской крепости. После коротких мужских реплик девушка оттесняется от железного коня. Теперь она, как и десятки разбуженных жителей, всего лишь зрительница.

С приходом более опытного автовладельца выяснилось, что аккумулятор нужен из-за хитрой системы замков. Сигнализация снова начинает охранную арию. Одному из трех взломщиков торжественно передан орехокол. Под экспрессивную напутственную речь временный обладатель кухонной утвари поставлен на дирижерский пульт — к клеймам. Но тривиальная «Лада» с универсальным содержанием требует более мастерского обращения и не сдается даже владельцу линейки, брелока «Тайоты» и классической расстановке «специалистов».

Над сценой, покинутой мастером искусств,искрятся на чистом бархате яркие звезды. Где-то далеко — по разгоряченным улицам областных поселков, грациозной походкой шагает виртуозный артист, которому никогда не выступать под небесными софитами. Он дарит тот самый восторг, которым зрители наградят занявших его место дилетантов.

«Скоро. Скоро. Скоро... Этих и заметят, и наградят...» — сплетаются мысли ухабистой тропинкой, ведущей в закопченную подсобку, пропахшую вековой философской пылью, где-то на окраинах волшебного царства Морфея...

Тик-так

Чтобы прослушать "Тик-так" откройте вкладку "Дополнительные материалы" и прослушайте файл "Тик-так".

Миниатюра в черных тонах.

Тысячи лет продолжается война: голубой шар усыпан крестами — зияют нарывами кладбища, от крови темнеет вода в океанах, дрожит эфир от проклятий и стонов — ширится безжизненная бездна. Воины считаю полигон домом, не подозревают о том, что участвуют в битве и лишь на смертном одре им открывается истина — они потерпели поражение, жизненное пространство людей сократилось. Тик...

Я иду по ночному городу, всматриваюсь в лица воинов, хочу увидеть хоть одного победителя, хотя бы одного зрячего, понимающего, как важна стратегия, желающего не зря прожить, не умереть во благо расширения смертельной пустоши.

Длинные кривые пальцы, торчащие из ребер мостовых, украшены флуоресцентными лампами — неон разъедает ночную мглу, вспышки фар появляются, и стремительно исчезают, сменяя друг друга. В калейдоскопе теней движутся бойцы: вызывающе жестикулирующие, хмурые и медлительные, молодые и старые, считающие полигон домом, убивающие и предающие, не верящие и умирающие, как на заклании, а не гордыми воинами. Умирая, все понимают, что это была битва, но убивая, не все понимают значительность содеянного, впрочем, даже распятый не смог заставить прозреть убийц...

Не встретив ни одного осмысленного взгляда воина своего народа — солдата своего времени, сливаюсь с ночной темнотой, чувствую холодное дыхание пустоши, но избегаю неоновых лап, опасаюсь внимания бездумных палачей, ведь, вечная битва на голубом шаре продолжается и важно не лишится жизни по воле бестолковых убийц — не загрязнить землю и воду, рассмотреть жизнь широко раскрытой душой, не стать песчинкой в песках безжизненной пустыни... Так!

Сука

Чтобы прослушать произведение "Сука" откройте вкладку "Дополнительные материалы" и прослушайте файл "Сука".

Миниатюра в оттенках серого.

Её так сильно били прежние хозяева, что теперь один только вид прутьев заставляет суку щетиниться, дрожать, а сжимающиеся внутренности судорожно выталкивают сквозь два разреза глаз жидкость, из-за которой мир теряет четкие очертания, и она видит только мутные пятна страха.

Без надобности сука не покидает своего укрытия, но когда встречи с миром не избежать, она выбирает неширокие асфальтированные улицы — те, где нет деревьев. Заслышав шепот этих монстров, растящих вокруг себя страшные орудия пытки, плача и дрожа сука оскаливается. Тягучая слюна мешает дышать. От жажды вдохнуть спасительного городского смога, а не от смелости она выталкивает вместе с пеной хриплое рычание, переходящее в низкий вой.

Если по неосторожности она оказывалась среди деревьев, они смеялись над ней, а она скалилась. Они бросались в нее листьями и палками, а она рычала и выла. Они изгибались и её бока снова и снова стегали прутья, до тех пор, пока, сука не находила между мутными пятнами страха дорогу в бетонные джунгли.

Здесь, в окружении серых камней и черного асфальта, она охотится на таких же трусливых тварей, как и она. Тех, у кого смелости хватило только на то, чтобы сбежать от своих хозяев.

Пока ей везло, но она знает, что удача однажды отвернется и серые пятна страха сольются в единую бетонную массу, которая поглотит её.

Сука посмотрела на часы — без четверти два. Сейчас ее одинокие сородичи потянутся в круглосуточный супермаркет.

Самое время для охоты.

Тонкая натура

Миниатюра в бордовых тонах.

Про нее с детства говорили — тонкая натура.

Тают закатные всполохи, сказку про озорного Колобка читают, а она плачет и глаз с угасающего небосклона не сводит.

— Ты чего плачешь? — спрашивают.

Она отвечает дрожащим голоском:

— Жалко Колобка — без бабушки и дедушки остался, — и горькими слезами заливается.

«Колобка» ей так и не дочитали. Сама прочла, когда буквы выучила и опять плакала — жалко Колобка...

Осенью листья опадают и она плачет — тихо, обреченно.

— Ты чего плачешь? — снова спрашивают.

— Жалко деревья, — отвечает глотая слезы. — Смотрите сколько у них детей умирает!

Посмотрят, пожмут плечами — какие такие дети, и спрашивают надменно:

— А, листья тебе не жалко?

Понимая, что не то видит и не о том говорит, она отвечает честно:

— Жалко...Только глупые они, как Колобки.

Были те, кто втыкали острые ножи в Тонкую Натуру, смеялись над её наивностью. Были те, кто успевали пользоваться моментом и отрывали кусочки Тонкой Натуры — чавкали, смеялись и млели от нежной мякоти.

Кто-то говорил: «в семье не без урода», кто- то говорил: «там где тонко, там и рвется».

Находились и те, кто давали ей семена собственных шишек, стараясь сделать Тонкую натуру жёстче, помочь выжить.

Общими усилиями Тонкая Натура обросла шипами, привила наглость и грубость. Первая давала уверенность во встрече с рассветом, вторая душила страх перед закатом, а шипы не позволяли лакомится наивностью.

Как исчезла Тонкая Натура никто не заметил. Но без неё стало непривычно. И те, кто смеялся над ней, и те кто отрывал куски и, конечно, «игольчатые друзья» стали искать её.

Искали везде где пропавшая раньше бывала, но никто не плакал над умирающими травами, нигде не было слышно грустных слов по заброшенным и забытым — ветер одиноко выл над миром, дождь хлестал и вовсе не был печальным.

Вскоре поиски прекратили, а потом и вовсе забыли о Тонкой Натуре.

Лишь ломая розу и поранившись о шип, каждый поднимает окровавленный палец и говорит: там где тонко, там и рвется...

Почему — никто не знает.

Поэт своего возраста

Золотая миниатюра

Её ресницы дрожали.

Поэт своего возраста отвернулся и посмотрел сквозь большое стекло маленького кафе на узкую полоску рифленого тротуара. По истертому узору бордюрной плитки стучали крупные капли весеннего дождя.

Но...Непреодолимая сила влекла в сторону жаркого ландшафта, когда-то принятым поэтом своего возраста за спасительный оазис. Золотые пески переливались манящим мерцанием. То пологие, то круто стремящиеся вверх барханы меняли цвет. Бледно желтые — почти белые равнины плавно наполнялись вожделенным золотом в низинах и призывали жизненным розовым румянцем на мягких холмах, искрящихся тонкими изменчивыми рифами . «Коснись меня», — влекли возвышения.

Не отрывая взгляда от драгоценных россыпей он взял стакан со стола. Опустошил не глядя. Лишь разум вспыхнул вопросом: «Что я выпил?»

Воображение жадно прильнуло к золотым пескам и не давало найти ответ на этот вопрос.

Стараясь увидеть весенний дождь, он продолжал путешествие по манящим долинам.

Белые равнины и розовые холмы остались позади. Перед ним были золотистая мерцающая гора и две дюны кораллового цвета.

Поэту своего возраста было страшно посмотреть на то, что за ними... Там дальше... Выше... Вперед...

Он сопротивлялся! Но...

Возникли два огромных озера.

Он понимал, что может утонуть в любом из них! Шанс выбраться из пустыни — пройти по выступу и не посмотреть ни в одно. Там, выше — за лагунами, играющими живительными волнами, равнина, мягкость длинных лент пшеничного шелка, а дальше свобода! Небо! Серое дождливое небо свободы!

Озера манили его! Они меняли цвет! Были то иссиня-черными, то подергивались песчаным золотым кружевом и казались ночным небом с желтыми звездами. Он знал каждую звездочку! И каждая грозила ему не дать увидеть небо свободы!

Зная, что сейчас увидит, он с трудом разжал пальцы. Стакан устоял под напором пустоты.

Последний взгляд. Вот они — длинные, изогнутые, стремящиеся вверх. Окружают озера столько — сколько есть это чудо стихий, столько — сколько есть эта красота! Озера приветствуют лазурным светом своего могучего героя! Цель изогнутых стражей сберечь дивные водоемы — не дать проникнуть в них песчинкам и пыли. Сейчас охрана испуганно трепещет, ищет спасение от наводнения во взгляде героя. Но его прощальный взгляд резок и безжалостен.

Пустыня содрогается каждым барханом...

Землетрясение!

Как начался потоп, он не видел, только слышал, как звон стекла слился с бурей, принесенной тем, кто убегает от стихии, ища спасения в весенней грозе.

Под дождем, щедро поливающим пустынный город, поэт своего возраста почувствовал себя пылинкой.

Временная чистота

Проходят годы. Время не видит шрамов нанесенных им самим.

Как хочется очередным одиноким утром обратиться ко времени:

— Здравствуй, друг! Ты ведь друг мне?!

Тают тени на обоях в золотых разводах.Звуки за окном меняются по силе и насыщенности. В напольных часах размеренно ходит маятник. Все говорит о том, что время здесь!

Так хочется верить — время всеми движеньями и звуками дает знать, что согласно с тобой:

— Да! Я твой друг!

Маятник останавливается, звуки исчезают, и появляется единственный голос, который ты помнишь всегда, и узнаешь из тысячи!

— Я люблю тебя! — говорит этот голос. — Мы вместе навсегда! Нет больше одиночества, не будет больше боли... Я с тобой!!!

Исчезает боль в груди. Усталые руки, напоминавшие увядшие стебли вьюна перед сном, теперь полны силы! Грудью можно вдохнуть столько воздуха, что молнией ослепляет мысль:

— На следующий вдох воздуха не хватит в этом мире тесной комнаты!

Ты вырываешься на волю! Там бескрайние просторы степей: травы волнами перекатываются от ближних оврагов, до бездонного купала манящего неба...

Ты падаешь в эти травы, а рядом тот, чье имя заменяло тебе свет солнца все эти годы.

Окунувшись в дурманящий запах степи, вы уноситесь в бескрайнюю даль. Солнце по-весеннему стеснительно и приветливо. Ветер ласков и его движения повторяют ваши.

И вот, обнявшись, вы находите себя засыпающими в сине-голубой постели неба. Поднимается тонкий месяц, а с другой стороны солнце величаво очерчивая границу бескрайнего поля и вашего ложа, уходит, чтобы начать новое утро... Где-то там... Утро...

Тени на обоях в золотых разводах, птицы за окном встречают новый день, в напольных часах размеренно ходит маятник.

Время!

— Ты все знаешь, и все можешь! Остановись! Вернись!

Но, что может время ответить? Оно ведь каждый миг новое, как речная вода, чистое как первый вдох при рождении, великое как создание мира...

И оно не может ответить тебе взаимностью, просто потому, что пока ты договоришь: «Люблю», сотня мгновений, которые никогда не остановятся, сменят друг друга...

Вдох, жизнь, мир...

Ценность трудностей перевода

Зеркальная миниатюра.

Блондинка средних лет в магазине бытовой техники рассматривает электропечь. Консультант рассказывает обо всех достоинствах предмета для приготовления пищи — хорош дизайн, велика мощность нагревательных элементов, устойчиво покрытие к высоким температурам… Женщина в свою очередь слушает недоверчиво, ведет себя надменно. Как только консультант умолкает, набирая побольше воздуха в легкие, чтобы выдать еще порцию информации, блондинка морщит нос и сказав фразу:

— Нет, это не айс! — покачивая бедрами идет дальше рассматривать плиты.

Лицо консультанта, как у хорошего актера за несколько коротких ударов каблучков трижды меняется: от удивленного с отвисшей челюстью до гримасы Джима Керри в «Маске», причем, от задержки дыхания, тоже приобретает зеленоватый оттенок. Наконец, не молодой уже человек выдыхает и утирая накатившие слезы выговаривает:

— Холодильники в другом зале.

— Что, что вы сказали? — переспрашивает женщина.

Нет! Все-таки мужику надо было в актеры идти! Он быстро надевает образ услужливого продавца и догоняет красотку, любящую модные словечки.

— Ничего, — деловым тоном отвечает консультант и вежливо интересуется: — вас заинтересовала эта модель?

— Нет, это, тоже не айс! — важно закидывает голову женщина и идет дальше выбирать айс-печь.

— Обратите внимание на следующий бренд, — направляет покупательницу несостоявшийся актер. Здесь я понимаю: дамочка здорово поплатится за слепое копирование «фишек», ибо продавец нашел слабое место и начал «сыпать» трендами, «фуагрой», здоровым и раздельным питанием. Мягкими кошачьими движениям под заискивающие интонации стелется тропинка к самой айсовой печи, может быть той, которую уже никто бы и никогда не купил.

Чуть в стороне за представлением наблюдала молодая пара.

— Профит, ну их! — недовольно сказал он.

— Я хочу посмотреть, что он ей втюхает, чтобы точно не зашквариться! — горячим шепотом выпалила она.

После короткой паузы он восхищенно произнес:

— Кек! Я думал, ты чисто поржать…

Проводив вторую парочку долгим взглядом, я решила, что надо уходить, пока мой словарный запас не скукожился до лживых «оков» и «айсов», тем более, что я уже и забыла, зачем зашла.

Идя к выходу, заметила, что за молодоженами пристально наблюдает продавщица с модным синим тонированием волос…

С каждой секундой меня все больше обжигало желание оглянуться и узнать правду — распознать продавца, который хотел на меня поохотиться. Какой он? Стареющий ловелас, бывшая бухгалтерша с красными ногтями или ботаник с томиком Достоевского?!

Любопытство и отчаянная страсть к правде взяли верх над гордостью, я обернулась, но вызывающим взглядом столкнулась только с рядами техники.

Вот же досада! Я никто что ли? И как они работают?! Я лампочку хотела купить, а они упускают покупателя!

— Продавец!

— Да, да, — подкатилась, а не подошла кругленькая женщина, причем, примерно моего возраста.

— Мне лампочки нужны, — твердо заявила я.

— Да, конечно! — защебетал «Колобок». — Есть люминесцентные, галогеновые, светодиодные. Теплый и…

— Холодный спектр, — договорила я за продавщицу и решительно добавила: — две по шестнадцать рублей — это те, о которых вы забыли сказать — лампы накаливания.

Лампы быстро легли на прилавок. Ко мне интерес потерян, тем более, что в магазин вошли сразу несколько человек. Три продавца без лишней суеты разобрали кто кого будет обслуживать, а я задержалась у холодильника с зеркальными дверцами.

Смотрела в отражение, как «Колобок» суетится возле грузной женщины, которая наверно лет пять назад была такой же, как и я — ничего, что не влезла в прошлогоднюю куртку.

— Ну, что, Анастасия, вот и твоя любимая правда, — сказала я собственному отражению, — будем худеть.

Вот уже пару лет в моем лексиконе – “это не айс” означает диету.

Стримить или читать

Миниатюра в фиолетовой тени.

«Все изменяется, как прежде

И самый первый позади,

Согрет задумчивой надеждой,

Услышать сердце визави.

И прошептать глухому: „Здесь я“,

И показать слепому путь,

И глухота от слова треснет...

Слепой сумеет заглянуть

В неисчерпаемый источник,

До капли выпить знаний яд,

И доходя до крайней точки,

Живым вернуться будет рад».

— Знаю, ты рад покинуть библиотеку, — замечает Древо, когда Виктор касается тусклой двери.

— Это всего лишь мое предназначение — служить литературе, облекать слова в стихи...и рассаживать в твоих недрах ненужные книги, — прошептал поэт, но руки от волнующейся эмали не отнял.

Поверхность рябит, словно тысячи крошечных баркасов ищут укрытия в тревожном заливе. Цепляются острыми носами и выпуклыми бортами за иссушенные временем пальцы, пытаются найти покой в безымянной лагуне и у большой скалы запястья, но все напрасно — цвет не подает спасительные швартовы.

— Ты же помнишь, если приведешь читателя, сможешь освободиться?! — заботливо интересуется Древо.

— Помню, но мне хорошо здесь, — отвечает поэт и толкает дверь, давая понять, что разговор окончен.

Выйдя, в не видевшую заката Долину Света, Виктор оглянулся на Мировое Древо. Крона все так же широка и зелена, как и сто десять лет назад, когда он впервые ступил на изумрудные травы этой благословенной земли. Ветви раскидисты и могучи, ствол столь же крепок, только дверь в библиотеку, все реже светится фиолетовым светом мудрости. Она томится среди высоких рядов книг в ожидании того, кто ее примет.

****

«Канули в лету те времена, когда ради спасения любимых, короли покоряли страны, рыцари сражались за честь дамы, поэты гибли на дуэлях... Сегодня дама скорее свергнет короля, лишит поэта вдохновения, а рыцарю так надает, что и врачи косточки не соберут!» — просматривая сохраненные сообщения, думал Ник Ленин.

В последнее время, старательно удаленный из виртуальной жизни неудачник-поэт Николай Давилов все больше беспокоил успешного блогера. Рифмами назойливо протискивался в рациональные мысли Ника, афоризмами рубил разбитную речь и метафорами канючил о философии.

Поставив галочку в поле — «Выбрать все», Давилов последний раз зацепился взглядом за обрывок сообщения от бывшей жены, раскрывавший ее талант к затейливой обсценной лирике и нажал: «Удалить».

— Жаль, ник невыгодно менять, — пробурчал Ленин, уже просматривая статистику своего канала.

Довольный количеством просмотров, ничем не примечательный молодой человек в рваных джинсах, неброской футболке, походном жилете, спрятал телефон в один из многочисленных карманов и, надев очки, подставил лицо молодому июньскому солнцу.

«Ничего», — лениво потекли мысли, — «заработаю! Зачем туристическому блогеру квартира? Пусть подавится! Нет! Ну и дурак! Говорил батя... Стоп! Работа. Байкал! НЛО и «прозрачные киоски, в звонко-звучной тишине, вырастают, словно блестки*...» Ну и сюжетец получится! Берегись, Прокобенко! Извини, братан, за конкуренцию. Что поделать? Сам понимаешь, сегодня не в моде Брюсовские революционные порывы — давно сломали все, что можно. Конечно, не менее выгодно стать бабой в волосатом теле и каминг-аут совершить, во благо толерантных целей, но, блин, я не готов так жить. А потому: будем ласково доить «тайны созданных созданий при лазоревой луне*...».

— Объявляется посадка на сто одиннадцатый автобус: «Горькино — Выдрино», — с цокающим местным акцентом, заставившим надменно сморщиться жителя Северной столицы, сообщила диктор.

Номер платформы и время отправления расчленил какой-то потусторонний металлический скрежет. Со второго раза Давилов выловил из хриплых сетей нужную информацию, взял рюкзак и направился к платформе. Однако она заканчивалась на номере пять.

Ник достал телефон, открыл навигатор и сориентировался. «Ugle» сообщал, что абонент находится в ста километрах от Горькино.

«Что за маза-фака?» — мысленно выругался Ленин и посмотрел на солнце, пытаясь наверняка определить верное направление. Вернувшись к обозрению наземных построек, неожиданно обнаружил, что напротив расположена еще одна платформа с карманами: «6», «7», «8». Снова посмотрел на карту. «Ugle» настойчиво рекомендовал идти в обратном направлении — сквозь обшарпанное здание автовокзала.

«Ага, просекли значит конкуренты, хакнули китайский ширпотреб», — идя к автобусу с табличкой «Горькино — Выдрино», мысленно горячился блогер. — «Ну, Ленка, что б ты подавилась „яблоком“! Ничо, ребятки! Оборудование у меня не хреновей вашего! Подождите! Скоро станете героями моего репортажа!»

Заняв место в конце салона, Давилов погрузился в размышления о предстоящем сюжете. Один из режиссеров слил инфу, что на берегу Байкала строят грандиозные декорации для съемок «Выдающихся гипотез». Ник Ленин анонсировал расследование и через несколько часов, его канал будут смотреть тысячи подписчиков, а позже — все зрители ГЕН ТВ.

В предвкушении большого заработка, представляя, как Ленка будет психовать, глядя на продвижение бывшего мужа, Давилов задремал.

Ему снился литературный салон. Просторный зал с обтянутыми шелком стенами, тяжелыми портьерами вдоль арочных окон, замысловатым рисунком на паркете, дамами в шикарных платьях и мужчинами в лощеных костюмах. Литературный бомонд торжественно нарекал Брюсова отцом русской символистики. Неожиданно ворвался Маяковский и закричал:

— Вор Северянин! Стилем Гофмана не сыт! Прет под копирку слово в слово — паразит! Убит! Убит он будет временем за то! Бальмонт, открой окно! Здесь духота, как в яме — воняет плагиатор Северянин!

— Приехали! Конечна-а-я!

Давилов с трудом отделил голос водителя от памфлета, все еще катившегося эхом по саднеющей памяти. Наконец, придя в себя, Николай встал и потащился к выходу, четко обозначенному ярким летним днем. Ступив на неожиданно чистую и мягкую траву, опытный путешественник тут же заподозрил неладное и хотел уточнить у водителя: точно ли это Выдрино, но обернувшись не обнаружил автобуса.

«Это все нервы, Ник», — стал успокаивать себя Давилов, но ватные ноги, утопающие в изумрудной ласке, предательски задрожали в такт мозговым сигналам, предупреждающим об опасности.

— Здравствуйте! — поприветствовал путешественника невесть откуда взявшийся музейный экспонат конца девятнадцатого века.

Давилов оценил костюмчик и не сбивая прицела с удивительно выразительных глаз нового знакомого, лишь кивнул.

— Разрешите представиться, — размеренным, величественно утомленным голосом продолжал экспонат, — я — Виктор Гофман. Проведу литературную экскурсию.

Кричать: «Это пранк! Топофмайнд!» Давилову не хотелось. Он решил сначала блеснуть эрудицией и дружественно раскинув руки воскликнул:

— Так это ты тот самый Гофман, которого Брюсов «утопил» за подробности о его сексе с поэтессой... — заметив, как изменился в лице Виктор — побледнел, глаза засверкали от накативших слез, Николай осекся, но поспешил добавить:

— Братан, если бы ты знал, что сейчас творится в мире! Шоха — самый востребованный олдфак! Подробности секса бабы с мужиком — это тухлая скукотища! Вот если он был раньше бабой, а она мужиком, такое прохляет для хайпа. А если президент и его лайфовая собака — это анриал! Расслабься, все ок! А ваще, я даже поверил! Кароч, умеет Прокоп акеров набирать!

Застывшему в изумлении от услышанной шипучей смеси неизвестных слов Древо дало справку:

«Путь не может быть простым и понятным, Виктор. Твои мудрость и талант нужны людям».

«А если он не согласится излечить воспаленное сознание? Мудрость задохнется в твоем чреве! Ты потеряешь...»

«Капризного, избалованного мальчика, которому давно пора избавиться от гедонизма, вырасти и научиться преодолевать трудности!» — ответило Древо и сколько не пытался Гофман возобновить диалог, больше не услышал ничего.

Вечный свет набирал силу до иссушающей боли, окатил Долину яростной волной и схлынул исцеляющей негой, оставив Давилова наедине с Древом.

Блогер покрутился на месте, осмотрелся в поисках конкурентов, но никого не увидев, громко заговорил:

— Что за дисконнект? Вжух!!! Куда он делся? Э-э-эй! Ладно! Согласен — пранк удался! Давайте, сворачивайте декорации и вернемся к нашим овцам! Мне пора стримить!

Кричал и бранился Ник Ленин долго. Взывая к логике бродил в глубокой задумчивости вокруг дуба могучего, пока не уступил место поэту-неудачнику и услышал тогда голос Древа:

— За этой дверью библиотека с трудами великих философов, поэтов и прозаиков. Ты можешь остаться и прочесть то, что людям недоступно — потеряно, забыто, исторгнуто. Можешь вернуться в привычный мир, когда извозчик привезет новые кирпичи для фундаментального проводника.

Только сейчас Николай увидел ребра длинной книжной цепи, растянувшейся до видимых пределов. Подняв один из томов прочел на обложке: Викторъ Гофманъ «ИСКУСЪ». Открыл. Начал читать.

В библиотеке встрепенулась Надежда. Насторожилась, боясь потерять тонкую пульсирующую нить живой мысли. Ожидание длилось беспредельно долго — крону дополнил новый лист. Когда горячечное биение сердца тронуло страницы самых дальних — древних манускриптов, под фиолетовой тенью дрогнула эмаль...

* цитаты В. Я. Брюсов.