Альтернативныя Исторiи

Предупреждение читателям

Жан Морис Эжен Клеман Кокто как-то сказал, что история — это правда, которая становится ложью, а миф — это ложь, которая становится правдой. Он вообще любил сказануть что-то такое… вычурное и не сразу и не всем понятное. Но когда лично с чем-то, похожим на то, о чем этот персонаж соизволил выразиться, столкнулся – то сразу становится понятно, что же он сказанул.

Когда ищешь нужный для придания ощущения «исторической достоверности» очередной книжонки некий факт, крайне желательно подтверждение оного проверить минимум в трех источниках, ведь не просто же так Ильич предупреждал о цитатах в интернете. Но проблема в том, что в поисках таких подтверждений часто натыкаешься на факты, к нужному вообще отношения не имеющие, да и в тематику книги никаким боком не впихуемые – но довольно интересные. А так как любой альтернативный писатель любому другому альтернативному писателю друг, товарищ и практически брат, и всегда готов подставить этому товарищу плечо (или подножку, тут уж как придется), то было бы несправедливо изысканное хранить в тайне. Тем более, что фактов таких у меня собралось…

Вот и не буду хранить. Хотя возможен вариант, что большая часть полученной таким образом информации никому нафиг не сдалась, а кое-какая – вообще способна оскорбить какие-то чувства отдельных товарищей. Поэтому имейте в виду: вас предупредили. И если ваша тонкая душевная организация не готова к грубому слому определенных шаблонов, то дальше вам лучше не читать. Однако если вы пишете истории (не обязательно даже альтернативные), то кое-что здесь может вам и пользу нанести. Собственно поэтому и приступаю к причинению добра коллегам по перу и клавиатуре. Неспешно, по мере преодоления приступов лени. И начнем мы с того, что каждый и так знает. Поехали!

Шаланды, полные кефали…

Мало кому известна эта песня. То есть слышали-то ее каждый второй (не считая каждого первого, слышавшего по крайней мере первую строчку), но вот внятно объяснить, кто такой этот Костя и чем, он, собственно, занимался, под силу не каждому. Почему-то большинство думают, что Костя был рыбаком… Но если вдуматься в слова, то сразу чувствуется: что-то тут не так. А вот что конкретно?

Некий профессор М. Пойзнер писал, как утверждает Википедий, что «Ошибся Агатов в "Шаландах" только в одном-двух моментах — наш Фонтан мог покрыться не черёмухой, а, скорее всего, акацией. И одессит Костя, скорее всего, курил не "Казбек", а всё-таки наше "Сальве"» (под ником «Агатов» промышлял некто Велвл Исидорович Гуревич, который слова песни и написал). Ну, насчет черемухи с акацией спросить и смысла нет, доказывать отсутствие черемухи в Одессе – это занятие для очень альтернативно одаренных граждан. Однако одессит Михаил Пойзнер родился в 1949 году (через шесть лет после написания песни), и, хотя он и профессор, но специалист по морским портам и сооружениям, так что в своем суждении о песне мог и немного ошибиться. А так как он украинский специалист по морским портам и сооружениям, то в том, что он ошибся, вообще ничего удивительного нет. Удивительно, что он стал доктором морских наук и портовым профессором…

И вот почему удивительно: ведь все профессора по морским портам знают, что шаланда – вообще не рыболовецкое судно. Это, как сообщает нам тот же Википедий, "небольшая баржа для погрузки и разгрузки крупнотоннажных судов на рейде".

С этим разобрались, едем дальше: «и все биндюжники вставали…» Специалист по одесским портам должен, вообще-то, знать, что биндюжники промышляли чаще в одесском порту, а рыбаков в этом порту, мягко говоря, не приветствовали. И особенно их не приветствовали как раз биндюжники…

Ведь как нам сообщает Даль (и не Олег, а вовсе даже Владимир Иванович), биндюх – это большая плоская (то есть без бортов) телега. На которой биндюжники перевозили разные грузы (в мешках или ящиках) от причала на склад и обратно. Ну и со складов по местам этих грузов потребления. Основной работой биндюжников в именно одесском порту была перевалка хлеба (за что они получали, в зависимости от сезона, он полукопейки до копейки с пуда). И иногда – перевалка муки, груза для биндюжников очень выгодного (за муку платили до трех копеек с пуда), но на такие работы нанимали только владельцев идеально чистых телег. Потому что мука очень легко запахи впитывает – и особенно хорошо она впитывает запах рыбы. Поэтому биндюжники никогда никуда рыбу не перевозили, и даже могли дать в рыло рыбаку, который случайно на их биндюх облокотился. Но в рыло все же давали редко, так как и рыбаки в порту очень нечасто попадались.

А благодаря интернету очень многие уже в курсе, что в окрестностях Одессы кефаль (она же лобан, она же макрель средиземноморская, она же Mugil cephalus) вообще не водится и тем более не ловится. Конечно, Костя мог рыбку и вообще где-то у турецкого берега ловить, но кефаль – она и свежая довольно ароматна, а уж как она будет вонять после пары дней без морозильника, представить можно, но почему-то очень не хочется.

Так почему же биндюжники (согласно песне) вставали, когда ГГ заходил в пивнушку? Ответ сам напрашивается – ну, если повнимательнее на историю Одессы глянуть.

Одесса до революции был городом не столько еврейским, сколько греческим. И Костя в Одессу привозил полным грузом вовсе не кефаль, а что-то совсем даже иное. То, что он возил, называлось «кефала»…

Слово «кефала» в общем-то тоже греческое, причем слово жаргонное, и означает оно вовсе не рыбу, а совершенно иную вещественную сущность, что-то вроде «шишки на ровном месте», или (в карточных играх) «козырного валета»… Греческие контрабандисты этим словом называли дорогую, «элитную» (в глазах одесского народонаселения) контрабанду. А если конкретно – греческую самогонку, разлитую по коньячным бутылкам…

Которую контрабандист Костя таскал в Одессу баржами. И которую биндюжники радостно развозили по заветным местам, ведь за перевозку контрабанды им платили до десяти рублей с биндюхи – то есть за полночи они получали больше, чем за неделю работы в порту.

Но киевлянин Вэлвл Гуревич об этих особенностях греческого жаргона не знал – потому что был он вовсе не греком. Просто, видать, услышал где-то «профессиональный сленг» (причем даже известно где и когда) – и сильно повеселил старых одесситов, а прочий народ оказался в положении обманутых…

Между прочим, этот самый Вэлвл утверждал, что текст песни написан на основе его стихотворения, посвященного советским рыбакам. Правда, стих сей мне не известен, а вот стих, в котором первая строфа почти дословно совпадает с первым куплетом песни, встретился (с некоторыми вариациями) сразу в трех еще дореволюционных источниках. Правда «дореволюционная версия» очевидно была не столь веселой: это была блатная «поминальная» песня по невинно убиенному конкурентами известному одесскому контрабандисту Константиносу Калимерису (последнее – непонятно, фамилия или кличка, так как по-гречески означает «доброе утро», а «Костя Доброеутро» нередко упоминался в полицейских протоколах). Кстати, Никита Богословский (автор музыки) писал, что получив задание от режиссера написать музыку «к веселой одесской песне», он дал объявление в газету – и к нему пришли толпы одесситов петь разные песни. Причем, он особо отмечал, «пришли люди очень разнообразные — от почтенных докторов до типов, вызывавших удивление по поводу того, что они ещё на свободе», и вот последние-то и познакомили авторов песни с одесскими блатными песнопениями…

Кстати, и курить папиросы «Сальве» персонаж не мог: мало того, что легкие папиросы с фильтром считались «забавой прыщавых гимназистов и барышень-суфражисток», но их и делать начали лишь в 1910 году – а Костя Доброеутро почил в бозе десятилетием раньше.

Собственно, вся эта бесполезная информация была найдена при поиске другой, не менее бесполезной (и не менее забавной) – о которой будет рассказано позже. Может быть.

Маленькие приключения большого Ватмана

При поиске какой-то важной для создания антуража информации в какой-то статье глаз зацепился за красочное описание: «Расположившись с листом ватмана напротив Матильды Обручевой, Тарас Шевченко мог надеяться на улучшение условий содержания в ссылке». Мне неизвестно, кто такая эта Матильда, да и про Шевченко ничего хорошего сказать не могу, но описанная одной фразой картина сразу включает яркие зрительные образы: берет Шевченко ватман, идет к кульману… Красота-то какая!

Однако показалось мне, что выглядит такая картинка исторически не очень-то и достоверно, так что всякие мелочи пришлось слегка уточнить. А первоисточник знаний у нас кто?

Русский Википедий - это настоящий клад для создателей альтернативной истории! Просто копируй статьи целиком - и совершенно альтернативный роман почти готов, нужно только как-то объединить их незамысловатым сюжетом. Вот взять, к примеру, тот же ватман…

Википедий (русский) утверждает, что ватман — это технология производства, и добавляет, что автором технологии является некий Джеймс Ватман (James Whatman) Старший. Мы, конечно, с Википедием спорить не будем, но отметим, что на вражеском языке слово все же пишется как vatman и вдобавок во множественном числе модифицируется вовсе не как имя собственное: vatmen. К тому же Wikipedia говорит, что британец Ватман (через w) придумал вовсе не ватман, а веленевую бумагу (а затем уточняет, что вообще ее придумал не Ватман, а Баскервиль – Джон, а не Генри). Ну и контрольный в голову: whatman paper - это, в переводе с британского, означает «фильтровальная бумага» (а знакомые британцы сообщают, что до недавнего времени это был популярный сорт бумаги уже сугубо туалетной – но на последнем настаивать не берусь).

То есть whatman – это совсем не ватман, и даже не vatman. Ну а vatman – это всего лишь размер бумаги, причем родом из Нидерландов. Семнадцать дюймов ширины и сорок четыре - длинны. Просто в вольном переводе с нидерландского это слово означает примерно «кусок, который не сгибая может держать человек, разведя руки». Более точно – при рассказе о рыбах, которых поймали голландские рыбаки – размах рук этого конкретного рыбака. Ага, метр-десять, но это видимо у голландцев были руки коротки или рыбаки более скромные чем наши…

До революции (да и довольно долго после нее) в России для чертежей использовалась французская «голубая калька» – на кальку ни разу не похожая, а похожая как раз на чертежную бумагу, и не голубая, а просто очень белая. Vatman double largeur bleu papier vélin à dessin, как писалось в накладных, то есть «бумага для рисования типа "синий пергамент" двойной ширины ватмана». В смысле, такими листами: в рулонах чертежная бумага скручивается слишком сильно и ее перевозили в пачках. «Двойной ватман» – это уже примерно формат А0, а по поводу уточнения «голубая» тоже следует пояснить: обычно такая бумага была ярко выраженного желтоватого цвета, французы же «белили» её с помощью синьки, просто добавляемую в бумажную массу, и окиси магния, добавляемой уже в проклеечный состав для нее (то есть еще и снаружи подкрашивали в радикально белый цвет). Но из-за синьки эта бумага – если ее намочить – действительно становилась голубой.

В свете полученного (и совершенно бесполезного) знания описанная выше картина выглядит уже несколько иначе: Шевченко развернул кусок потолочных обоев… Тоже как-то сомнительно.

Но если поглядеть каталог аукциона, на котором русские эмигранты в Париже в двадцатом году распродавали семейные ценности в обмен на кусок хлеба с икрой, то воображаемая картина становится уже реалистичной: «Портрет М. Обручевой работы художника Т. Шевченко, 56х43 см, бумага, карандаш» – а это как раз половина «ватмана», поскольку узкий длинный лист удобнее носить в папке сложенным пополам.

Всего-то пару часов серфинга в интернете неделя поисков в архивах – и явный бред превратился во вполне разумное повествование. Но из-за того, что слово давно уже поменяло изначальное значение, сколько же нового бреда порождает фантазия альтернативных авторов! А сколько именно, мы еще узнаем… наверное.

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

«Изгиб гитары желтой» написал, как всем известно, Олег Митяев. Но речь пойдет не о нем, а вовсе даже об этой самой изгибнутой желтой гитаре, на которой, например, так лихо играл рыжий гусар в «Гусарской балладе». И даже не о конкретной этой шиховской гитаре выпуска конца сороковых годов (в фильме и Шурочка Азарова лихо стучит по клавишам «квадратного» рояля – square grand piano – «Блютнера» выпуска 1882 года, и это никого не волнует ибо сказка), а о гитаре вообще. Точнее, о гитаре на которой, как всем известно, страстно любили играть разные русские офицеры и вообще каждый второй дворянин Российской империи. Ну, всем любителям (и, главное, авторам) альтернативной истории известно. Но наша история – то есть та, в которой мы живем – именно альтернативная, иными словами (и в значительной степени благодаря именно альтернативным авторам) совсем не такая, «как это было на самом деле»…

Ну так что же в этой истории (то есть истории с гитарой) не так? Собственно говоря, всё. В смысле, всё не так.

Чисто теоретически упомянутый гусар на гитаре играть мог. Но, во-первых, чисто теоретически, а во-вторых, уж явно не на шиховской (или на любой другой, на шиховскую хоть немного похожей). Прежде всего, струны…

Кстати о струнах. Все, вероятно, слышали про Николу Паганини. Некоторые даже слышали, что он умел играть на скрипке. И еще более некоторые (то есть подавляющее большинство грамотного населения страны) в курсе страшной истории: начал Никола играть свой «каприс», а первая струна возьми, да и лопни. Но Никола – парень бравый, глазом не моргнув продолжил играть на трех оставшихся. Потом на двух оставшихся, потом на одной… в общем, доиграл когда вообще все струны лопнули, но никто из слушателей этого не заметил. В общем, примерно так нам в школе рассказывали. Но, оказывается, нагло врали.

Струны в те далекие дремучие времена делали из овечьих кишок. Так что рватьё струн было делом обыкновенным. Но у кишочных струн есть такая всем известная (всем музыкантам, которые с такими струнами сталкивались) особенность: чем струна толще, тем она тише, и тем еще более тише, чем короче (физика, пятый класс начальной школы. Что, физика в шестом начинается? Ну, тем более...) Причем тише пропорционально квадрату толщины и обратно пропорциональна квадрату же длины «играющей» части (что, впрочем, вообще всех струн касается, включая стальные и нейлоновые). Так что без первой струны Никола еще мог играть так, чтобы его в зале хоть как-то слышно было. Без второй ­– его могли при некотором напряжении слышать сидящие только в первом ряду. А игру только на четвертой струне могли расслышать лишь слепые, у которых слух (по слухам) компенсирует отсутствие зрения.

Однако наш рассказ-то про гитары – и вот у гитар до начала века примерно двадцатого струны были из тех же кишок. Которые на морозе просто рвутся, так что гусар из кино на гитаре в истории не альтернативной сыграть не мог. То есть он-то в тепле играл (там даже печка какая-то была в кадре), но кишкяные струны рвутся на морозе не от игры, а от самого мороза – и гусар гитару со струнами в зимнем походе сохранить возможности не имел. А играть на гитаре без струн – так он не сказочный Никола.

Но чисто теоретически… В России семиструнная гитара появилась еще в конце XVIII века. То есть какая-то гитара появилась, причем не одна. А семиструнная – её изобрел русский арфист и гитарист чех Андрей Сихра. Ну, говорят так (см. Википедий). И снова врут…

На единственном сохранившемся портрете Сихры с гитарой он изображен (как полагают некоторые эксперты) со своим изобретением. То есть с модернизированной «неаполитанской гитарой», вся модернизация которой заключалась в том, что пан Андрей удлинил гриф (причем не наружу, а внутрь, к дырке… в смысле, к резонатору) и на добавленной части в дополнение к ранее существовавшим одиннадцати ладам добавил еще десять. Которые, в силу их расположения, нормальный человек использовать просто не мог: пальцы до этих ладов не дотягивались. Но струн на гитаре, как и на «классической» неаполитанской, оставалось шесть. И размер корпуса остался таким же «миниатюрным» – как у нынешних укулеле. Гитара эта, как и до «модернизации», в силу акустических свойств инструмента, использовалась лишь в качестве аккомпанирующего инструмента к оркестровой мандолине.

Поскольку Сихра был всего лишь музыкантом, а не лютьером (он же лютье – посмотрите это слово в словаре), то «изобрести» какую угодно гитару он физической возможности не имел. А вот перенастроить гитару под строй лютни вполне мог, а потому, скорее всего, и перенастроил. Что же до гитары на его портрете, то она удивительно напоминает «неаполитанские гитары» французской выделки, многие сотни которых привезли из города Парижа возвращавшиеся оттуда русские офицеры. Но привезли не чтобы самим играть, а в подарок женам, дочерям и любовницам: тогда эта маленькая тихая неаполитанская гитара вне оркестра считалась инструментом «женским».

А какие вообще тогда были гитары? Были они сильно разные, но до России добрались в основном только три: гитара неополитанская (или «итальянская») – замером с укулеле, чуть более широким грифом и с шестью одинарными струнами, гитара «английская» – напоминающая формой лютню, но головка грифа была не изогнутой под 90 градусов, а лишь слегка наклонена, с пятью двойными струнами (как на современной ей гитаре испанской), и гитара «португальская» – немного увеличенная португальская же мандолина с расширенным грифом и шестью струнами, причем первая могла быть и двойной.

В качестве сольного инструмента использовалась лишь гитара «английская»: из нее получалось извлечь настолько громкие звуки, что голос певца не забивал полностью бренчание струн. И вот именно эта разновидность могла обрести определенную популярность среди дворянских масс – но не обрела, так как в России такие гитары вообще никогда не изготавливались, а несколько десятков или даже сотен импортных погоды не делали. А до тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года – вообще никакие гитары у нас не делались, поскольку они и не нужны практически никому не были. Привозные же (большей частью «трофейные») продавались по цене от полтинника до трех рублей, причем цена эта определялась не звучанием (весьма гнусным у любого инструмента того времени), а красотой корпуса. Ведь играть на гитаре можно было разве что «для себя», поскольку уже в паре шагов ее было не слышно. И вот в борьбе за громкость разные лютьеры (причем отнюдь не в России) стали размеры корпуса увеличивать, да и струн добавлять.

Вообще-то струн гитаре начал добавлять еще Фердинандо Карулли в те времена, когда Сихра еще родиться не успел – и его гитары были и шестиструнными, и семиструнными, и даже десятиструнными. Причем упомянутый Фердинандо и учебник игры на семиструнке написал – впрочем, это никому не интересно. В смысле, его же учебник игры на шестиструнке считается классикой, а про этот забыли ибо всем плевать было ровно так же, как на его же учебник по гитаре десятиструнной. И как было всем плевать и на то, что еще до начала наполеоновских войн в Европе было выпущено уже с полдюжины учебников игры именно на семиструнке...

А вот размерами корпуса всерьез обеспокоился уже после смерти «изобретателя русской семиструнной гитары» испанец Антонио де Торрес Хурадо, который в 1859 году изготовил, наконец, первую гитару, звук которой не вызывал ассоциации с воем задыхающейся кошки.

К началу 70-х сеньор Хурадо вышел на объемы производства аж до двенадцати гитар в год, и каждая стоила чуть даже больше, чем набирающий тогда же популярность «квадратный рояль», упомянутый выше – так что вскоре появились и подделки. И самым массовым производством подделок стали промышлять плотники (так как даже до уровня столяров не доросли) в городе Регин. Рубленный из клена гриф, струганные из сосны верхняя и нижняя дека, сосновая же обечайка – и вот уже готов инструмент ценой всего в два лея! Или, в пересчете на русские деньги, в семьдесят пять копеек. Интересно и то, что румынские дровосеки делали свои «испанские» гитары под пять, шесть, семь и даже под девять струн, а строгать их именно в Регине стали потому, что в городке – волею судеб незадолго до – появилась одна из трех крупнейших в Европе мастерских, делающая механические колки (главным образом для мандолин), без которых на инструмент было нельзя поставить стальные струны (сеньор де Торрес Хуардо именно стальные стал ставить на свои гитары). Кстати, «пуговицы» регинских колков делались из рогов и копыт домашней скотины (очень забавная использовалась технология, но об этом как-нибудь позже, если получится).

Инструмент «за три копейки» особым спросом стал пользоваться у известного бродячего племени – и вот в руках его представителей все-таки шестиструнный вариант изделия проник в Россию. Проник под названием «цыганская гитара» – и да, «цыганская» гитара в России была все же шестиструнной. С двумя плоскими и толстыми деками, но шестиструнной, а семиструнная в России до революции тоже была известна, но именовалась не иначе как «польской», и все специалисты особо отмечали, что у «польской» даже по сравнению с «цыганской» (не говоря уже об испанской) звук был полное говно. Причем не потому что гитара хуже сделана (и те, и другие клепались теми же румынскими дровосеками), а потому что «строй хреновый», что было отмечено даже в словаре Даля – который вроде как вообще-то про слова, а не про музыку, но такое вопиющее безобразие по части музыкального искусства Владимир Иванович замолчать не смог.

Российские лютьеры цыганских гитар не делали, причем ни за какие деньги заказ – случись такой – и не приняли бы. Для них это примерно как если бы к Страдивари кто-то пришел с заказом на изготовление ящиков для перевозки гнилых овощей на помойку, так что среди не цыган инструмент не использовался. Более того, играть на цыганской гитаре было (для дворянина) просто неприлично, этим больше разночинцы баловались (да и то лишь после соответствующего нюха, что характерно). А знаменитые отечественные игроки на «семиструнной» гитаре вроде Лебедева или Макарова играли на более чем своеобразных инструментах, имевших корпус гитары испанской, два грифа и десять струн (шесть на первом грифе и четыре на втором – фотки прилагаются... где-то на просторах интернета). Первый назвавший сие извращение чудо «семиструнной гитарой» был человеком с удивительно богатой фантазией... или арифметику в школе прогуливал.

Что же до звука... в отличие от гитар сеньора Хурадо все гитары румынского производства имели толстую плоскую верхнюю деку (и до века двадцать первого румыны так и не научились делать ее тонкой, выпуклой и напряженной, в силу чего даже сейчас дешевые китайские инструменты звучат зачастую лучше дорогих румынских), плоская дека была и на гитарах «неаполитанских» русского пошива (больше половины которых в середине XIX века делались не солидными лютьерами, а кустарями из небольшой деревеньки под Звенигородом), так что звук соответствовал цене. А если учесть, что в конце XIX века шиховская гитара стоила уже сорок копеек...

Скорее всего, если бы не извращенные пристрастия классика советской литературы Эм Горького, привозившего к себе на Капри целые таборы дабы усладить свой (пропустим какой) слух, то о «русской гитаре» все бы вероятно уже давно забыли. Но «история не терпит сослагательного наклонения» ©давно, не помню кто – так что имеем то, что имеем. Однако наша исторiя (то есть текущий набор слов) не совсем об этом, а, скорее, все же о русских офицерах. Которые на чем-то же играли – но на чем?

Ответ будет хотя и странный, но незатейливый, и даст нам его статистическое управление Российской империи: статистики – они народ дотошный, подсчитать норовят всё, до чего дотянуться смогут. И вот эти самые статистики подсчитали, что за период с тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года по год тысяча девятьсот четырнадцатый в России было изготовлено и в Россию импортировано целых тридцать тысяч гитар (из которых чуть больше восьми тысяч – «неаполитанских», о которых речь уже шла выше, а двадцать три тысячи – «английских» и «португальских», которые имели ровно двенадцать ладов на грифе). Но в тот же период в стране ежегодно(!) производилось в среднем(!!!) по двести сорок тысяч мандолин и примерно по сто тысяч мандолин импортировалось! То есть у подданных Империи в год приходилось больше чем по одной новой мандолине на каждые четыреста человек. Или, чтобы было понятнее, в России за тридцать лет появилось по одной мандолине на каждые четырнадцать жителей Империи (любых жителей). И по одной «изогнутой» гитаре на каждые две тысячи дворян (только дворян). С учетом того, что с тысяча восемьсот девяносто шестого года и до после революции производство гитар (вообще любых) в России отсутствовало как класс.

А если не считать крестьян (которые для услаждения пейзанского слуха сами себе строгали балалайки из расчета одну на две тысячи человек в год) и считать все прочие сословия, за музыкой все же поспешающие в магазины, то получается, что за тридцать лет страна получила по одной мандолине на двоих (включая грудных младенцев и убеленных сединами старцев) и по одной «изогнутой» гитаре на шестнадцать тысяч человеко-рыл.

Так что на чем играли русские офицеры после тысяча восемьсот тридцать пятого года, становится вроде как очевидно. Почему после – понятно, ведь только в этом году появились на свет мандолины, позволявшие использовать стальные струны (с механическими колками, именуемыми у буржуев machine head). А на чем играли офицеры до – да хрен его знает, может на бубне или трубе какой. Хотя навряд ли на трубе: с нее карты соскальзывают...

Ну и последнее на сегодня: первая «русская семиструнная гитара» появилась на свет в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в шиховском промколхозе имени Парижской коммуны с подачи засевших в советском музпроме почитателей великого советского почитателя цыганщины писателя. Родовой отметиной данного инструмента стала выгнутая нижняя дека, полученная «в наследство» от выпускавшихся артелью до революции «венских» мандолин (штука трудоемкая, но на звук как раз гитары вообще никак не влияющая) и знаменитые семь струн. Семь, потому что имелся огромный запас четырехколковых блоков, оставшихся от тех же мандолин, и трехколковых – используемых в производстве популярных в народе до революции домр. Запас был именно покупных колков, а наладить собственное производство шиховским артельщикам поначалу было не на чем, так что ставили «что было» поровну, ведь и у «загнивающих» семиструнные инструменты тоже когда-то производились, так что было на что сослаться.

Вот такая история. Правда выяснить, на чем же играли русские офицеры в Отечественную войну, так и не удалось – но ведь это и не интересно никому. Интересно другое: зачем все вышесказанное вообще кому-то нужно знать?

Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице

Ну кто не знает эту классическую фразу? Все знают. Но вот кто знает, что эта фраза означает и вообще откуда она возникла? Сдается мне, что никто. Ибо происхождение её с некоторых пор покрыто туманом, а точнее, специально наведенной дымовой завесой. Ну что же, попытаемся ее развеять (ну а то, что попутно развеется еще кое-что, так мы не виноваты). Итак…

История наша начинается в далеком тысяча восемьсот семьдесят втором году. Причем очень далеко от Одессы, в городе с удивительным названием Кизляр. В котором три приятеля, скинувшись по сотне рублей, выкупили у вдовы купца третьей гильдии Игнатова недостроенный склад. Приятелей звали Акоп Измиров, Николай Арещев и Василий Боров, и были они мещанами. Простыми кизлярскими мещанами: Николай служил кем-то в городской управе, Василий был товарищем заведывающего почтой (именно так сия должность тогда называлась), а кем работал Акоп – история на всякий случай умалчивает. Но главное – были они мещанами и сильно дружили. Ну, собственно, по дружбе сделку и провернули – имея в виду у почти достроенного склада поставить крышу и устроить там конюшню для собственных лошадок, поскольку в принадлежащих им домах мест для конюшни не было. Причем здесь Малая Арнаутская? Да пока вроде и не причем.

В процессе осмотра приобретения приятели обнаружили, что под недостроенным складом располагается очень большой (и вполне достроенный) подвал. И кому-то из них (история снова умалчивает о том, кому именно) пришла в голову идея устроить в подвале винный погреб. Для личных, понятное дело, нужд: мещанами эти товарищи были, а не купцами – а потому торговать (хотя бы и вином собственной выделки) права не имели. То есть имели, но в пределах своего лишь города. Однако, если учесть, что почти половина жителей Кизляра в те далекие годы занималась виноделием, шансов разбогатеть у товарищей не было – но вот себя обеспечить напитками собственного производства было полезно и для желудка, и для кошелька (не надо платить торговцам за дар богов).

Хотя стоило местное вино копейки: ведро белого виноградного вина в Кизляре в том же тысяча восемьсот семьдесят втором году стоило в пределах двадцати-тридцати копеек. Зато водка стоила гораздо дороже, до пяти рублей за ведро. Пораскинув мозгами, приятели купили перегонный куб (ценою аж в двадцать рублей) и уже осенью того же года получили <определенный объем> жидкости, что нынче именуется чачей. Крепости удовлетворительной, но на вкус – полное… точнее, не полностью соответствующее ожиданиям. И вот тут-то Акоп Измиров предложил друзьям слегка напиток улучшить. Скорее всего Акоп: ведь именно он привез в подвал две дюжины бочек с вином, которое впоследствии превратилось в чачу. И не сжег их в печке, а перетащил в подвал – для последующих закупок сырья (так как вино в свою тару стоило еще раза в два дешевле). Тут важно отметить, что бочки были небольшие, по две корчаги каждая.

Судя по всему, чача, выдержанная год в бочке, дегустаторам понравилась. Наверное, очень понравилась, и осенью тысяча восемьсот семьдесят третьего уже года в подвал было помещено уже около ста бочек. Около ста дубовых бочек, в каждой из которых была налито чуть больше пятидесяти литров винного спирта двойной перегонки крепостью чуть поменьше шестидесяти градусов. Ну, насчет градусов в Кизляре все взрослые неплохо соображали, спиртомер у каждого уважающего себя мужчины имелся – а товарищи на бочках даже написали, какой спирт они в бочку лили. И когда.

Нельзя сказать, что граждане товарищи на самом деле все сами придумали. Еще в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году барон Максимилиан Александрович фон дер Остен-Сакен (работающий тогда Ставропольским губернатором, а не тот, о ком вы подумали) писал, что «из Кизляра поставляют всего по двадцати рублей за ведро напитки, выдержки десятилетней и не уступающие Ла гран марк VVSOP» – который стоил восемь рублей, но за бутылку. А Ла гран марк – это тогда был знаменитый (и совершенно французский) коньяк. Однако товарищи придумали нечто иное: на день рождения каждого из них они откупоривали одну из бочек, заложенную в первый год своего невинного хобби.

И к тысяча восемьсот восемьдесят пятому году они выпили (скорее всего, с помощью других своих друзей) тридцать шесть бочек напитка. И осталось у них чуть больше (или меньше) шестидесяти таких бочек, когда грузинский князь (а в Грузии в кого ни плюнь – в князя попадешь) по фамилии Давид Захарьевич Сараджишвили сделал им предложение, от которого отказаться было невозможно. То есть Давид Захарьевич никаким князем не был, а был потомственным купцом и наследником капитала в семьсот тысяч рубликов, из которых он предложил товарищам мещанам по десять тысяч на рыло. За сарай ценой в триста рублей и самогонный аппарат ценою в двадцать рублей. И за пятьдесят бочек чачи «первой заправки».

Давид Захарьевич был не идиотом, а потомственным купцом и деньги считать умел. Поэтому платил он вовсе не по тысяче двести рублей за ведро хранящегося в тех бочках напитка. А платил он заметно меньше, чем по двадцать рублей за ведро, потому что товарищи, воодушевленные результатами своего эксперимента, успели заложить в подвал еще около восьми сотен маленьких бочек со спиртом. А одна бочка – это шестьдесят бутылок, каждая из которых приносила хитрому грузину по рубль-восемьдесят. Но и товарищи мещане идиотами не были: по закону 1884 года «О фруктовом и виноградо-водочном производстве» торговать извлеченном из подвала продуктом мещанам стало несколько затруднительно и довольно убыточно – но здесь-то они торганули не напитком, а заводиком. Так что стороны разошлись довольные друг другом.

Потомственный купец довольно быстро вложения окупил и даже изрядно наварил на этом деле, но так как он вообще-то был жителем Тифлиса, в Кизляр ему мотаться было не с руки, и он основал коньячный завод уже в родном Тифлисе. А заводишко в Кизляре продал. Не сразу, а в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, когда подвалы там почти опустели. То есть не совсем опустели, там еще оставались около тридцати бочек объемом с бочку каждая – но уже заполненные работниками грузинского купца. И среди этих больших (сорокаведерных) бочек как-то затерялось шесть маленьких того самого первого продукта.

Какое все это имеет отношение к Малой Арнаутской? Самое уже непосредственное. Но не сразу.

Сначала перенесемся в Москву. Где строил свою империю один из «водочных королей» по имени Николай Леонтьевич Шустов. Причем строить ее он начал аж в тысяча восемьсот шестьдесят еще третьем году, и строить ее он начал практически на ровном месте: с тремя рабочими в маленьком сарайчике. Однако в напитках Николай Леонтьевич понимал туго, в том числе понимал и то, что водку много кто делает и на ней капитал не нажить – так что основным его продуктом стали многочисленные наливки, настойки и ликеры, про которые товарищ знал и умел. Очень хорошо умел: знаменитый «Рижский бальзам» вообще-то к Риге отношения не имеет, он полностью является детищем товарища Шустова. Еще отметим, что и рябиновая настойка – его детище, а отметим мы ее потому, что она чуть позже будет очень в тему. Водку товарищ тоже делал, но немного и дешевую, качества «для недорогого кабака сойдет». Но основные деньги ему давали все же наливки и настойки с ликерами, и к тысяча восемьсот девяносто шестому году его империя давала годовой оборот в размере чуть больше трех с половиной миллионов рублей. То есть дофига, но как раз в этом году гражданин Шустов (Николай Леонтьевич который) помре. Оставив хозяйство довольно многочисленным сыновьям. Которые насчет выпивки тоже соображали туго, но куда как хуже своего усопшего отца. И потому как-то прозевали такой неприятный момент, что после финансовой реформы гр. Витте водочные доходы стали резко падать. Очень резко.

Лирическое отступление.

В тысяча восемьсот девяносто шестом заводы Шустова произвели сто тысяч ведер ликеров и наливок и вчетверо больше винных дистиллятов. Не водки, а винных спиртов, которые продавались сторонним заводам (в том числе и коньячным, еще более в том числе заводам грузинского купца Сараджева – именно так в России писал свою фамилию Сараджишвили). Водки же он произвел в том же году около двадцати тысяч ведер, и эти четыреста тысяч бутылок были практически полностью проданы в Москве и Московской губернии. Причем большей частью не в розницу, а «старым» покупателям из числа держателей недорогих кабаков. Которые стали его «постоянными покупателями» после широко известного рекламного трюка с буянящими студентами. Все, в общем-то, в курсе трюка: студенты вламывались в кабак, требовали шустовской водки, а когда ее не оказывалось, устраивали погром (о котором радостно писали газеты). И проделал сей незамысловатый трюк Николай Леонтьевич вовсе не потому, что у него денег на рекламу не было…

Но, наверное, стоит уточнить: в тысяча восемьсот шестьдесят девятом завод Шустова на Мясницкой улице произвел чуть больше пятидесяти тысяч ведер водки, что дало виноделу доход порядка двухсот тысяч рублей – так что недостатка денег на рекламу у него не было. Деньги были – и каждый из десяти студентов, в акции участвующий, буянил (согласно условиям контракта) на десять рублей – то есть на эту сумму мебели ломал. После того, как студента сажали в кутузку, Шустов его выкупал – то есть оплачивал штраф, убытки компенсировал, полицейских… уговаривал. Что обходилось еще рубликов в семьдесят на рыло (студенческое). Все равно копейки, но следующей статьей расходов была публикация (во всех московских газетах) заметок об этих безобразиях, что обошлось уже в сумму, приближающуюся к десяти тысячам рублей. Да, тогдашние газеты не писали сами заметок о том, что «вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика 8974 гр. О. Бендер», за подобные заметки нужно было платить, и очень немало…

Смысл этого (довольно недешевого) и строго одноразового представления состояла в том, что таким образом до широких народных масс доводилась информация о том, что известный производитель ликеров и настоек Шустов еще и в водку умеет, причем очень недорогую и хорошую, настолько хорошую, что ради нее и в кутузку попасть не страшно.

Водку в те времена тогдашние водочные короли делали из зерна, главным образом проросшего (то есть порченного). И делали ее много. Но Шустов водку из зерна не делал, он свои напитки гнал из вина – а, точнее, из виноматериала. То есть из вина же, но прокисшего: бочка такого (а бочка как мера объема вмещала сорок ведер или, на современные деньги, без рюмашки четыреста девяносто два литра) стоила четыре-пять рублей. Цена указана без стоимости посуды©.

Из бочки вина получалось примерно десять ведер водки, с розничной ценой примерно семь-восемь рублей за ведро, так что овчинка выделки стоила, а ликерное производство весь перегнанный спирт потребить не могло – вот шустовская водка и зашагала широко… по московским кабакам.

Конец лирического отступления.

Ну так вот, доходы Шустовых стали падать, но братья денежки считать умели. И прикинули, что продавать на сторону коньячный спирт не очень выгодно, а выгоднее самим из него коньяк делать. И тут же купили у грузинского некнязя Сараджева Кизлярский завод (предварительно обрезав ему поставки своего спирта). Но и некнязь в обиде не остался, заводик-то он продал более чем за сто тысяч рублей. Еще братья Шустовы купили и винный завод у разорившегося виноторговца Таирова (за пятьдесят тысяч). Купили его уже в тысяча восемьсот девяносто девятом, имея в виду наладить и там производство коньяка. Наладить – потому что Николай Таиров (он же Нерсес Таирян) коньяк вообще-то не делал, в Ереване имелся другой (и совершенно чужой) заводик по выпуску бренди, продукции которого и так всем хватало.

А теперь, граждане, следите за руками – ибо мы семимильными шагами приближаемся к Малой Арнаутской! Несколько кривым путем, но тем не менее.

Итак, в тысяча восемьсот девяносто девятом Николай Николаевич Шустов покупает завод в Ереване, и готовит в подвалах оного места под будущие коньячные бочки. А в тысяча девятисотом он отправляет на всемирную выставку в город Париж со своего ереванского завода коньяк Финь Шампань (на написание названия стоит особо внимание обратить), где напиток получает Гран При и право именоваться коньяком ­ именно так нам сообщают любители шустовского коньяка.

Очевидно, и тут необходимо уточнение. Во-первых, Гран При он получает в конкурсе для трехлетних коньяков. Во-вторых, поскольку ереванский завод еще не произвел коньяка ни грамма, на конкурс Шустовы выставили напиток с Кизлярского своего завода, причем не трехлетний, а двадцатисемилетний, из бочки, заложенной еще кизлярскими товарищами мещанами. В четвертых, никакого права называть свой напиток словом «Cognac» им никто не давал (впрочем и запретить им это делать никто не мог, ибо не было это слово зарегистрированным товарным знаком), а на слово «Коньяк» французам было… накакать. Как и на слова «Финь Шампань», а вот за слова «Fine Champagne» Шустовых бы камнями на площади забили, потому что эти слова уже были «товарным знаком».

Но реклама получилась неплохой (хотя и недешевой: ведро коньяка такой выдержки стоило на мировых рынках несколько тысяч рублей), и в России появился спрос на напиток. Однако у Шустовых с удовлетворением этого спроса имелись некоторые проблемы: даже напитка трех-пятилетней выдержки у них имелось едва три десятка бочек, лежащих в подвалах Кизлярского завода.

Но грамотные бизнесмены проблемы решили. Быстро решили. И недорого. И вот тут-то мы, наконец, добрались до Малой Арнаутской, где братья приобрели одно из помещений для своего новенького Одесского завода. Небольшое помещение, в котором работало с десяток тружеников, занимаясь перегонкой виноматериалов на коньячный спирт. Но спирт – это совсем еще не коньяк, и тут до одного из братьев (конкретно до Василия Шустова) дошло, как дело превращения спирта в марочный напиток резко ускорить. И братья процесс ускорили: пары кипящего спирта они прогоняли через фильтр, набитый дубовыми опилками («для вкуса») с добавлением прожаренных на чугунных сковородах опилок уже ольховых («для цвета»). А чтобы забить ароматы сивухи (ибо двойная перегонка с «отрубанием хвостов» была слишком дорогой), к опилкам добавляли стручки ванили, бобы какао, сушеные фрукты и ягоды. В том числе и сушеную малину…

Не все «приправы» вместе добавляли, а для каждого «сорта» свои, пытаясь найти комбинацию, в которой запах сивухи забивался максимально полно. И случайно братья выяснили, что если в качестве «приправы» к опилкам использовать малину, в которую попали мелкие насекомые, то запах сивухи не чувствует даже самый искушенный дегустатор. Вот только для этого не любые насекомые годились, а лишь ягодные клопы – и с тех пор все в России знают, что «коньяк пахнет клопами»…

Нужно отметить, что нормальные коньяки братья тоже стали делать – чуть позже, примерно года так с двенадцатого, когда созрели запасы в подвалах Кизлярского завода (на что ушло целых десять лет). А вот продукция завода Одесского появилась уже в тысяча девятьсот втором (как и продукция завода Кишиневского, появившаяся на прилавках годом позже), и продукция эта запользовалась охренительным спросом!

Спросом она запользовалась не в силы каких-то выдающихся качеств, а по причинам совершенно иным. Коньяки заводов Сараджева стоили в магазинах от одного рубля (выдержки в один год, то есть «по ГОСТу» вообще «коньячный напиток») до двух с половиной (четырехлетней выдержки) за бутылку. А «коньяк» Шустовых из Одесского или Кишиневского завода стоил от семидесяти пяти до восьмидесяти пяти копеек за такую же бутылку!

Еще одно лирическое отступление.

Строго говоря, ни один из напитков братьев Шустовых словом Cognac назвать было нельзя. Единственный приличный – тот самый «Финь Шампань» – имел крепость в пятьдесят два с небольшим градуса, а во французском коньяке крепость устанавливалась равной строго сорока трем градусам. Кроме того, у французов не допускалось использование каких бы то ни было ароматизаторов, а в шустовских напитках ароматизаторы имелись всегда.

Собственно, именно поэтому в кругу людей солидных шустовские «коньяки» считались дешевой подделкой для быдла, и тем более дешевой, что они и продавались значительно дешевле даже Сараджевских, которые изначально предназначались «среднему классу». Поэтому и попытка повторить «рекламную акцию» отца в Европе с треском провалилась: Европа попросту проигнорировала данное пойло. В том числе и потому, что из-за акцизной политики России самый дешевый именно коньяк не мог стоить дешевле рубля (как уже отмечалось, Шустовы продавали дешевле, но это был вообще не коньяк и даже не бренди), а во Франции бутылка Fine Champagne семилетней выдержки стоила от десяти до пятнадцати франков (то есть три – пять рублей) – но дешевые сорта продавались по ценам, начиная с двух франков.

Что же до Черчилля, то он познакомился с «шустовским» коньяком лишь в Ялте, где распробовал отнюдь не армянский (как говорят армяне) напиток, а разлитое в бутылки из заложенных Шустовыми в Кизляре и вывезенных в войну «на хранение» в Ереван бочки с коньяком почти сорокалетней выдержки. Все же Шустовы старались сделать приличный продукт и в период с тысяча девятьсот второго по тысяча девятьсот седьмой в построенном уже ими новеньком заводе заложили чуть больше тысячи нормальных (сорокаведерных) бочек напитка.

Заложить-то заложили, а вот воспользоваться результатом не успели. И да, Шустовы никогда не были «Поставщиками двора Его Императорского Величества». Причем независимо от качества продукта стать таковым они не могли. В Википедии – настолько книге всех альтернативных авторов – написано, что Шустов Н.Л. (точнее, его заводы) стали таковыми в тысяча девятьсот двенадцатом году – но статус «поставщика» давался не предприятию, а человеку, и если человек помирал, то статус прекращался – впрочем, наследники дела могли его получить снова, но по «обычной процедуре»: десять лет поставок товара ко двору без единой рекламации (не со стороны двора, а со стороны кого угодно). А рекламаций на шустовские «коньяки» было немало.

Кстати и Д.З. Сараджев тоже «поставщиком», несмотря на то, что утверждает Википедий, не был. Поскольку помер грузинский некнязь за два года до обретения почетного звания ударника коммунистического труда.

Конец лирического отступления.

Ну а теперь апофеоз истории. Летом тысяча девятьсот одиннадцатого года Шустовы в Одессе выкупили открытый еще в тысяча восемьсот девяносто девятом (тут даты тоже важны, поскольку Википедий по этому поводу тоже врет) заводик Общества Черноморского виноделия и устраивают на его территории винные (точнее даже коньячные) склады. А в домике на Малой Арнаутской (документов на продажу его Шустовыми, сдачу в аренду или передачу его кому бы то ни было на каких либо условиях никому найти не удалось) продолжилась какая-то деятельность. Судя по другим документам, там тряпки жгли и смеялись просто печки топили, причем исключительно дубовыми и ольховыми опилками. Точнее, из поставляемого с новенького завода Шустовых на Мельничной спирта изготавливали лосьоны. Примерно по бочке в сутки, говорят нам эти документы, и продавались они в том числе и в небольшой лавке г-на М. Я. Гизера, расположенной на той же Малой Арнаутской. В которой по вполне демократичным ценам любой желающий мог приобрести и парфюмерию из дружественной Франции, не менее дружественной Италии или даже из далекой Америки. Ведь всем одесситам было совершенно понятно, что импортные производители парфюма в драку рвали для расфасовки своих ароматов продукцию со склада Общества Донецких стекольных и химических заводов, расположенного там же, на Малой Арнаутской в доме за номером пятьдесят шесть, и принадлежащего Мойше-Дувиду Липову Зейлингеру (это один человек, между прочим). Ведь каждый божий день с этого склада в порт и на железную дорогу продукцию Донецких и химических заводов увозили до дюжины биндюг… и что-то обратно тоже привозили откуда-то.

А всего через четыре дома наискосок, в здании табачной фабрики Попова, работала и парфюмерная фабрика Шалвы Захарьевича Гурарии, которая тоже потребляла шустовский спирт как не в себя…

Всего же на конец тысяча девятьсот двенадцатого года на Малой Арнаутской изготавливались:

– поддельные импортные коньяки,

– поддельная зарубежная парфюмерия и косметика,

– поддельные лекарства (в доме 74 располагалась фасовочная фабрика, пихавшая в красивые коробки с разными импортными названиями таблетки слабительного),

– поддельная минеральная вода (работали два завода по производству оной, итальянский Павла Людвиговича и Генриха Людвиговича Боски и английский И.М Формана),

– поддельная импортная одежда и обувь,

– а в доме 110 вообще располагался мини-заводик по чеканке фальшивой монеты.

Вот чего там не продавалось – так это любых не поддельных товаров, и доходило до смешного: когда у владельца скобяной лавки Оси Атласа ушлый репортер «Одесского листка» поинтересовался, почему на вывеске указано «скобяные изделия из Тулы», хотя все железо в лавке привезено из Италии – что даже на ящиках указано, тот, с печалью в голосе, ответил:

– Если я напишу на вывеске правду, то никто не поверит. А так я тихо говорю покупателю, что есть возможность вместо наших гвоздей взять итальянские, но немного дороже – каждый готов заплатить чуть больше…

Так Малая Арнаутская стала центром изготовления контрафакта для Иехиэля-Лейбы Файнзильберга, который жил на этой улице в доме 11, с детства впитывая ее «ароматы». И который известен ширнармассам под именем Ильи Ильфа. И который даже не подозревал, что слава этой улицы началась очень давно и далеко, в городе Кизляре…