Альтернативные истории России в рассказах для детей и взрослых

Глава 1

Только я лишь да царица

были здесь живые лица.

Остальные - сон, мечта,

морок бледный, пустота.

Финал оперы "Золотой петушок"

ЗАЩИТНИКИ

"История учит только тому, что она никого ничему не учит".

Аксиома.

"В лето 6731... В тот же год явились народы, их никто хорошо и ясно не

знает, кто они и откуда вышли, и каков язык их, и какого племени, и

какова вера их; и зовут их татарами. А князья русские пошли и бились с

ними, и побеждены были от них, и мало их избавилось от смерти... И

когда услышали об этой беде, то были плач и печаль в Руси и по всей

земле. И собрались князья, кого оставил суд Божий жить, в Вышгороде,

что подле Киева, а рекли: "Гибель нам сие разделение". И порешили

вручить власть единому столу над всеми столами Владимирскому, великому

же князю служить со всей братской и сыновьей любовью, дав в том

крестное целование. И с тех пор мир и покой по всей Русской земле и по

сии дни".

"Повесть о битве на Калке". Киево-Печерский список (около 1245 г.).

Белая струя молока становилась все тоньше и тоньше. Альфонс де Пуатье

тщательно выдоил последние капли. Устало выпрямившись, он огляделся,

втягивая голову в плечи,что стало для него привычкой за десять лет

рабства. Руки ныли, как всегда после вечерней дойки, а впрочем, как и

после дойки утренней.Хотя многие ханы, нойоны и темники давно уже

воздавали должное лозам Рейна, Мозеля или Луары, на пирах и найрах

полагалось пить кумыс, и молоко было потребно в прежних количествах.

Монгольский лагерь в долине Гвадалквивира разросся непомерно после

того как подошли вспомогательные силы, и границы его терялись из вида.

Вдали белели восемь священных шатров и ханские юрты. Ближе

простиралось вытоптанное за несколько дней торжище, где настырные и

крикливые марсельские и генуэзские купцы покупали рабов для галер --

цвет кастильского и арагонского рыцарства. Если бы победители рубили

им головы или расправлялись с ними иным, столь же возвышенным способом,

гордые идальго достойно бы встретили смерть , но выставленные на

продажу, словно бессловесный скот, они растерянно пялились на купцов,

безропотно позволяя им щупать мускулы и осматривать зубы.Пленников,

правда, было меньше,чем ожидалось. После поражения при Аранхуэсе

немалое число кастильских рыцарей, и с ними сам король их Альфонс

Десятый,отступили за Гвадалквивир,где их принял эмир гранадский

Мохаммед, а остатки городских ополчений,объединившись под началом

некоего Рафаила Бен Галеви из Толедо, ушли в горы Сьерра-Морены,

откуда тревожили набегами монгольские арьергарды.

Рядом с торжищем красовался конный баскак, взымавший с купцов налог в

ханскую казну.

Несколько в стороне толпилась кучка германских баронов, прибывших в

ставку Великого Хана просить ярлык на правление своими жалкими

владениями.

Подхватив тяжелую бадью, Альфонс заковылял к юртам своего хозяина

Меньгу-нойона.Колодки с него уже несколько лет как сняли, но

выработанная ими походка осталась. Навстречу ему шел еще один старый

раб. Он направлялся к пастбищу собирать кизяк для растопки. Альфонс

знал его давно, еще в бытность того епископом Арраским.

-- Благослови тебя Господь, твое высочество.

Альфонс болезненно дернулся. Он не любил, когда ему напоминали прежнее

положение, но у Реми из Арраса не оставалось иных утешений, кроме

благословения несчастных рабов да проповедей.

-- Как думаешь, мавры ударят завтра? -- спросил преосвященный Реми.

-- Может, завтра, -- равнодушно ответил Альфонс и поставил бадью с

кобыльим молоком на землю -- любой предлог передохнуть был хорош, --

а может, послезавтра. А может, мы по ним ударим... какая разница?

Однако Реми не согласился. Он был старше Альфонса лет на десять, ему

было не меньше сорока пяти, но в нем еще вспыхивала порой юношеская

живость, не убитая ни лишениями, ни возрастом.

-- Но Мохаммед -- великий воин. А мавры -- это не жалкие тевтоны, рабы

и прихлебатели татар. Подумай,завтра, уже завтра все может

перемениться.

-- Мавры... -- пробормотал Альфонс. Воспоминание о брате колыхнулось

на дне сознания и пробудило застарелую душевную боль. Бедный Людовик,

пламенно благочестивый,чистый, справедливый, воистину святой! Следуя

примеру отца, он неустанно искоренял в своем королевстве еретиков,

ведьм,иноверцев, но это не могло утолить пыл его сердца. Грезой его

жизни был крестовый поход, к нему лишь были устремлены все помыслы

Луи. Господи, да все они тогда -- и он сам, и юный Шарль,и все

рыцари, которых он знал, и все клирики, не исключая Реми -- просто

бредили походом в Святую Землю, битвами... с маврами...Если бы

понимали они,какого благословенного противника знавали они в течение

веков,великодушного и вежественного,как мало они его ценили... Но

они ничего не знали тогда, пятнадцать лет назад, когда ад вырвался на

землю, не знали, что благородным воинским канонам отныне пришел конец,

и уповали на сочиненную папой молитву: "De furore tartarorum libere

nos, Domine".

От ужаса адского избави нас, Господи...

От ужаса татарского...

Бедный Людовик! Как он мечтал сразиться с маврами! И как он кончил...

Но это было не худшее, что могло с ним случиться.

-- Мавры, -- продолжал Реми, -- как ни погрязли они в поклонстве

Магомету и Бафомету,суть истинные рыцари и с пленниками обращаются

достойно. А эти дикари самых низкородных ремесленников содержат лучше

нас... Или вот этот рифмоплет из Мена со своим романом...

Странно было слышать подобные речи из уст священнослужителя, хотя бы и

принадлежавшего некогда к воинствующей церкви. Но тут Альфонс был с

ним согласен. Тем более, что угодивший в фавор сочинитель бесконечного

"Романа о Великом Хане"своим лизоблюдством вызывал презрение и

одновременно зависть у пленников из самых разных сословий.

Но тут огонь в очах Реми погас, он опустил голову.

-- Впрочем, что взять с жалкого писаки, когда сам наместник Святого

Петра променял Константинов Дар на ханский ярлык...

Реми сник. И правда,к тому времени,когда дикие орды кочевников

подошли к благословенной Италии, Инокентий Четвертый уже слишком много

знал о монголах,чтобы надеяться насочиненную им же молитву. И

посему,поразмыслив, раб рабов Божьих вспомнил времена бича Божьего

Аттилы и почел мудрым откупиться от пришлых варваров, проявив

несвойственное ему,но подобающее случаю смирение. Альфонс припоминал

слухи,бродившие среди рабов,будто наместник святого Петра даже

прошел меж священных костров, не в пример какому-то итальянскому

сеньору, в бессмысленной спеси отказавшемуся почтить языческий обряд и

изрубленному нукерами перед самым входом в ханскую юрту. И,

поступившись гордостью, Иннокентий получил то, чего жаждал более всего

на свете, возможно,даже больше, чем спасения души: головы

ненавистного императора Фридриха и его отродий, насаженные на копья..

Альфонс не видел расправы со злосчастными Гогенштауфенами, но подумал,

что и это не самое худшее, что могло с ними случиться.

А могло...

Десять лет он гнал от себя воспоминание, которое из ночи в ночь

возвращалось в его кошмары,воспоминание которое сделало из пленного

рыцаря раба.

Благородные Монфоры,славные Монфоры... Как ни горько было об этом

думать, но развене были онидостойны даже и королевской короны,

короны, к которой он, Альфонс, никогда нестремился? И развене

отмеряли они себе мечом того, что служило наградой их доблести? Но

Тулуза, обещанная ему Тулуза, благословенная всем, кроме благочестия и

верности королю,добровольно выдала хану тех, кто вразумлял ее в этой

верности. И нечестивый Раймонд, несостоявшийся тесть,многократно

каявшийся и многократно поднимавший знамя мятежа, сыграл в этом деянии

не последнюю роль.

В тот день Альфонс,еще страдая от ран, полученных в сражении, где

попал в плен и по какому-то странному капризу хана не был казнен, а

вместе с другими воинами достался пожребию Меньгу-нойону, впервые

встал на ноги-- но лишьдля того, чтобы стать свидетелями рока

Монфоров.

Симон де Монфор,брат его Амори, племянник Жан,другие Монфоры и

родичи их Монморанси гордо предстали перед разъяренным варваром,

ожидая пристойной их рангу смерти -- а в том,что ждет их смерть,

никто-- и они тоже-- не сомневался. Но, Господи Всемилостивый, кто же

мог предположить такое?.. Альфонс помнил,как яростно вырывались

Монфоры из цепких лап немытых дикарей, когда судьба их предстала во

всем своем безобразии,и как тщетны были все их усилия, когда монголы

безжалостно валили их в жаркую лангедокскую пыль и придавливали

досками, сидя на которых, долго обжирались жирной бараниной опьяненные

кровью победители. Он помнил хохот монголов, жир,стекающий по их

подбородкам,гнусавые песни сказителей,смешивающиеся со стонами и

мольбами несчастных Монфоров и Монморанси. И зрелище того, как долго,

мучительно и позорно умирали они,навсегда лишило его гордости,

воинского пыла и всего, что составляло высокое звание рыцаря.

Участь Гогенштауфенов была не из самых худших. И все эти годы Альфонс

мог спрашивать себя лишь об одном: "За что? За какие грехи?"

Он даже не заметил, как произнес это вслух.

-- За грехи ли? -- эхом откликнулся Реми. -- Кто знает, где правда? И

праведностьли ирландцев спасла их, и Господь ли послал погибельный

ветер,разметавший корабли монголов?Ведь какие страныизбежали

разорения?Еретические, истинно еретические!Лангедок, Гасконь,

Прованс... Но главное -- схизматики! -- Реми величественно выпрямился,

и праведный гнев снова воспылал в его взоре.-- Эти подлые русы,

вместо того, чтобы встать на пути дьявольских сил, предпочли

сговориться с ними, и в обмен на безопасность пропустить монгольские

орды через свои земли! И трижды подлые поляки, богемцы и угры,

которые, отрекшись истинной веры, бросились в объятия схизмы, променяв

царство Духа на царство брюха! И вот: мы истекаем кровью, и своими

телами покупаем их благополучие, спокойствие и процветание. И разве мы

не щит,поставленный Провидением перед варварами? И не призрена ли

Господом истерзанная и униженная Европа более погрязшего в мирских

благах, безбожного и растленного славянского мира?

Забыв о кизяке,Реми мог проповедовать на эту тему часами, и за все

годы Альфонс успел выучить каждое его слово наизусть.Не дожидаясь

дальнейших парабол о чистоте духа и развращенном Востоке, он потянул

свою бадью дальше.Короткая передышка не помогла.Распухшие руки

по-прежнему болели,и он с тоской думал, что стоило бы этой суке

Маргерите замолвить одно слово -- и он был бы среди этих тевтонских

баронов, и получил бы в надел,ну, пусть не Пуатье, но хоть

какой-нибудь завалящий виноградник. Ведь чуть не каждая фаворитка,

если она не последняя дура, тащит за собой родственников, а уж при

ее-то положении... Он тяжко вздохнул. Видимо, не зря матушка

относилась к этой стерве столь сурово. И как только не разглядела ее,

выбирая невесту любимому сыну? Но,может, и к лучшему, что Маргерита

забыла о нем. О бедном Шарле, царствие ему небесное, она не забыла...

Он покачал головой, но тут его скорбные мысли были прерваны обжигающим

ударом нагайки вдоль спины.Светловолосый раскосый юноша неистово

расхохотался,увидев, как раб,которого он огрел на скаку, от

неожиданности взвился и, нелепо дрыгнув ногами, покатился по земле.

Пошатнувшаяся бадья устояла, но часть молока выплеснулась ему в лицо.

Размазывая молоко по щекам, Альфонс смотрел, как удаляется белобрысый

санчакбей. На раздавшийся рядом звонкий женский смех он не обратил

внимания. "У этих нынешних -- ничего святого, -- думал он. -- Никакого

почтения к священному напитку". Поднявшись,он потащился дальше. Его

колени дрожали в ожидании неминуемой порки. Хорошо еще, что теперь за

пролитое молоко не привязывают к лошадям и не выгоняют в поле...

Младшая наложница Кююк-хана вихрем ворвалась в женскую юрту. Гал-эхе,

старшая госпожа, укоризненно взглянула на нее.

-- Где ты бегаешь, да еще босиком? Вот придет наш повелитель, а у тебя

и ноги не намыты...

Продолжая смеяться,пятнадцатилетняя Йорол, ещенедавно звавшаяся

Овьеттой, лишь махнула рукой. Для этой крестьяночки из Иль-де-Франса,

проданной собственным отцом за недоимки, нынешняя жизнь казалась сущим

раем. С того момента, как ее со связанными руками поставили на колени

посреди торжища Амьен-Сызгана, началось сказочное и полное развлечений

путешествие. И все обязанности, которые исполняла она по воле старших

жен,представлялись безделицей по сравнению с той тяжкой ношей, что

наваливали на нее отец и братья.

-- Он полетел вверх тормашками! -- сообщила Йорол, заливаясь от

счастья.

Гал-эхе, в прошлой жизни леди Джейн Торнбридж, вновь повернулась к

зеркалу, перед которым сурьмила брови. Такое важное дело, как уход за

собственным лицом,она всегда осуществляла сама, не доверяя рабыням и

служанкам. Девочка развлекается? Отлично. Она, Гал-эхе, была старшей

госпожой,матерью наследника хана,и бесплодная Хэвийн не могла

соперничать с нею.А вот Йорол вполне может нарожать хану детей. Но

Джейн надеялась исподволь, осторожно, подчинить эту дурочку себе.

Из соседней юрты раздался пронзительный визг и грохот упавшего казана.

-- Опять, -- лениво произнесла Хэвийн-Кунигунда. Она лежала на кошме,

поглощая финики в меду.Ее мощное бедро горой возвышалось над

колоннобразными ногами. Пухлые пальцы были перепачканы медом.

Визгливые вопли на два голоса мешали французскую и монгольскую брань.

Вновь что-то загремело и покатилось. Женский вой повис на нестерпимо

высокой ноте, и логично было предположить, что кого-то там таскают за

волосы.

-- Ну и дура же эта Берта де Монфор, --продолжала Кунигунда. --

Никакого понятия, как вести себя с мужчинами.

-- Вот потому-то Великий Хан ее темнику Товрулуи подарил, --

наставительно заметила Джейн. -- Была бы поумнее, осталась бы в гареме

хана.

-- А она не хотела? -- спросила Овьетта.

-- Хотеть-то хотела.Только кроме хотения надо еще и голову иметь. С

таким нравом ее и последний нукер будет бить, не то что Товрул.

-- А почему он ее не продаст?

-- Нельзя. Ханский подарок.

-- Так может, проще было бы ее придушить? -- наивно спросила Йорол.

Снисходительное молчание было ей ответом.

Хэвийн тщательно вылизывала пальцы.

-- Да... -- пробормотала она, покончив с этим занятием. -- Кому --

ничего, кому -- все...

Гал-эхе отложила зеркало. Ее набеленное лицо с подведенными к вискам

глазами было бесстрастно.

-- Ты это о чем? Все о том же?

-- А о чем же еще?Вот уж кто умеет получать все, что захочет! Другая

бы в ее-то годы в самом темном углу шатра сидела и подбирала

обглоданные кости, а этой все нипочем.

-- И в ее годы...и среди стольких жен и наложниц...многие бы

лишилисьмилости повелителя. Дажеродив стольких сыновей...Но,

говорят, у кого нет стыда, тот получает все остальное...

Йорол, свернувшаяся у ног старшей госпожи, обрадованно кивнула. Даже

она поняла, что речь идет об Этуген-эхе, любимой наложнице Великого

Хана. О ней вечно судачили в женских шатрах.

-- А почему у нее нет стыда? -- спросила она.

-- Ты разве не знаешь? -- Тон Гал-эхе был небрежно покровительствен.

-- Ее первый муж погиб из-за нее...

Сама Джейн тоже попала к Каюк-хану вдовой, но ее муж честно полег в

битве, и она, ни в чем не упрекая себя, могла осуждать Этуген-эхе.

-- Ой,расскажи, расскажи, как это было! -- не унималась Йорол. Она,

как дитя, обожала слушать кровавые истории, а Джейн, честно говоря,

любила из рассказывать.

-- Так вот. Ее тогдашний муж был королем в Париже...

Личико Овьетты выразило недоумение.

-- Это же недалеко от твоих мест. Ну, где теперь Пары-Сарай.

-- А-а!

-- И вот когда войска Великого Хана подошли, он,этот король, хотел

договориться.И поехал к нему с дарами, и просьбами,чтоб не ходил

войной на его город.А Великому Хану сказали уже, что у короля жена

красивее всех...Не знаю я, кто сказал, давно это было. Может быть,

пленные, а может, кто из собственных людей короля -- всякое бывает...

И Великий Хан,конечно, сказал королю, что не тронет его город и даст

ему ярлык, если король приведет ему свою жену. А король закричал, что

верные христиане не водят своих жен на блуд к язычникам. Тогда Великий

Хан велел своим нукерам отрубить королю голову, а тело бросить без

погребения. Париж все равно взяли и сожгли -- а красивый, говорят, был

город, большой... И королеву хан все равно получил.

-- А что же ей было делать? Руки на себя наложить?

-- Нет, конечно, это страшный грех. Но она, по крайности, могла бы

вести себя попристойнее. -- Джейн поджала губы.

-- Ох, и жадная же она, ох, и злая! -- со смаком выговорила Кунигунда

-- точно косточку сахарную высасывала.-- Уговорила Великого Хана

казнить младшего брата своего прежнего мужа -- что-то они там прежде

не поделили. А он, между прочим, был женихом ее сестры.

-- Много ты знаешь! Великий Хан и у другой ее сестры мужа казнил --

он был королем в моей стране -- по Маргеритиным ли наветам,своей ли

волей. И хоть шепчут, что Этуген-эхе отняла у Элеоноры с Беатрисой...

Ульген-эхе и Чечек, -- поправилась Джейн, -- мужа и жениха, что верно,

то верно: сама же она их замуж за ханских родичей и выдала. Нет,

Маргерита своих кровных не забывает...

-- Только сейчас ей будет не до сестер, -- хихикнула Хэвийн. -- Есть у

нее родня и поближе! Из кожи лезет, чтобы сделать своего

Тарбаган-мергена главным наследником... А ведь Великий Хан уже на

возрасте, и кто его знает...

-- Не наше это дело,-- остановила ее Гал-эхе. -- Вряд ли это у нее

выйдет, хоть и любимая наложница. Старшие сыновья хана уже воины, а

Тарбаган-мерген еще мальчик. Конечно, Великий Хан его не обидит, даст

ему пусть не ханство, так хотьхороший улус где-нибудь на Юге...

Какому-то Раймонду он там ярлык дал, а тут ведь родной сын.

-- Да, но кроме Тарбагана есть еще Мунхе, Алтан, Хугде... и как зовут

того, который о прошлом годе родился?

-- Не помню...

-- Вот. Пятеро их, и Этуген-эхе не уймется, пока весь свой выводок не

пристроит, потому как знает: умри сей же час Великий Хан,и ей с

сыновьями не жить.Старшие наследники от своих матерей уж такого

наслушались, что ей поднести удавку, а детям ее хребты поломать не

поленятся...

Разговор сползал на опасную тему,и мог внушить неверные мысли

глупенькой младшей жене. А кроме того, заставлял сердце Джейн ныть при

вспоминании о собственном сыне, оставшемся дома, в ханстве Кельнском.

-- Я сказала -- не наше это дело! -- прикрикнула она. -- Великий Хан

пока что жив и,даст Бог, проживет еще довольно.Нам перемены не

нужны. Все перемены -- только к худшему...

------

Восемь белых юрт -- святилище народа. Там шаманы совершают возлияние

кумысом духу Чингиза,Солбон-тенгри, Буха-нойону, Хозяйке очага и

Духу-хозяину местности.Восемь юрт божествам, и девятая -- хану. Ибо

девять -- священное число: девять дочерей у бога Солнца,девять

приготовлений делают шаманы к жертвоприношению, девять отверстий у

кропильницы для кумыса, девять родимых пятен определяют судьбу

человека,девять проступков прощает Великий Хан своим приближенным,

табун из девяти белых - верблюдов и лошадей - приводят нойоны ему в

дань. Словом, каждому ясно, что число это почтенное. Еще более

почтенны знамена Цаган-сульде и Хара-сульде -- вместилища духа

Чингиза. Оба этих знамени -- черное и белое -- полоскались перед

входом в юрту Великого Хана. Поелику шел там военный совет,и

присутствие духа великого предка, чьи деяния превзошли деяния прежних

богов, было как нельзя более кстати.

Великий Хан был в гневе.Гонцу, принесшему весть,что кастильские

ополченцы разбили тумен хана Байдара, он приказал переломать хребет.

Та же участь, без сомнения, ждала бы и самого Байдара, похвалявшегося,

что на аркане притащит Рафаила Бен-Галеви, если бы хан не был зарублен

в ночной стычке.

-- Пьяны они были или обезумели, что жалкая кучка ничтожных рабов,

привыкших прятаться за стенами,смеет теперь топтать монгольскую

славу? Тех, кто сбежал, трусливо показав спины этим червям, приказываю

казнить так, как завещал нам наш Священный Правитель и Покоритель

Вселенной!

Великий Хан располагался в хаймаре -- северной, почетной части юрты,

раскинувшись на троне слоновой кости, спинку которого украшали лилии

драгоценной эмали,оправленные в золото. Некогда этот трон стоял в

одном из залов Лувра.Брюхо Бату-хана, стянутое халатом из чернобурых

лисиц, колыхалось при каждом движении.Ох, не похож был он на

стройного и гибкого юношу, что некогда вывел свои тумены на запад с

берегов Керулена и Онона,тяготясь властью верховного кагана Угэдея.

Бату-хану было сорок семь лет, но выглядел он много старше:

сказывались годы войны и власти, пристрастие к жирной баранине и в

особенности -- к тому кумысу,что был дозволен лишь представителям

ханских родов и прозывался черным -- не за цвет, однако, а за то, что

крепость его повергала пьющего во тьму вернее удара дубинкой.

-- Повелеваю также, -- продолжал хан, -- доставить мне этого батыра

Бен-Галеви живым, дабы я сам смог решить его судьбу так, чтобы все

четыре угла Вселенной устрашились.

-- Но,повелитель, -- осмелился возразить Меньгу-нойон, -- ничтожные

собаки в страхе перед твоим гневом забрались высоков горы, а

сражаться в горах -- не дело победоносных монголов. Наши кони теряют

там свою резвость, не говоря уже о верблюдах...

Собравшиеся чинно закивали головами в малахаях.Прошли те времена,

когда чингизиды на своих сборищах рвали друг другу глотки, словно стая

кобелей за суку.Бату-хан крепко приучил их чтить порядок и законы

"Ясы", а кто забывал об этом лишался и имущества,и жизни. Урдю-хан,

правитель Лондонской Орды, Бирюй-тайчжи,наместник Пары-Сарая, Кююк,

хан Кельнский, Меньгу-нойон и другие князья и ханы, главным из которых

был престарелый Бурундай (непобедимый Субэдай уже давно отправился на

встречу со Священным Правителем) восседали вдоль стен на коврах, как

водится, подогнув под себя левую ногу и выставив вперед правую,и не

перебивали друг друга.

-- Если в стране Андалус воины прячутся за стенами башен и в укрытиях

скал, -- прорычал Бату, -- я прикажу подкатить сюда мои осадные машины

и стрелять по ним камнями. Да! Будь на каждом из них хоть доспехи,

подобные ханским,где нет щели, куда могла бы проникнуть даже игла,

эти доспехи не спасут от града камней, что обрушится на них по моей

воле. Отправить стенобитные машины немедленно!

Меньгу-нойон склонил голову и пробормотал: "Уухай".

На сей раз подал голос Бурундай, ходивший в походы, когда малолетний

Бату еще не переползал порога материнской юрты.

-- О повелитель! Именем пресветлого Солбон-тенгри заклинаю тебя -- не

рассеивай сил! Не отвлекай свой священный взор от предстоящей битвы!

Комариные укусы не могут повредить Непобедимому Исполину.Но битва,

что предстоит нам, будет тяжелее многих и многих.

-- Что я слышу? Ты стал бабой, старой бабой,Бурундай-багатур! --

Бату-хан выпятил вперед жирный подбородок с редкой седеющей бородкой.

-- Никто и никогда не мог победить храброго монгольского войска, никто

и никогда не мог остановить его поступи. Слышишь -- никто и никогда!

-- На все воля Великого Хана... Прикажи -- и мой хребет хрустнет под

сапогом твоего нукера.Но я не твой придворный цоллогч,из уст

которого льются лишь хвалебные магтаалы. Я состарился в боях, и должен

сказать тебе,повелитель: тот противник, что ждет тебя впереди, не

таков, что был прежде. Не таков, как эти глупцы, натягивающие на себя

доспехи столь тяжелые,что на коня не могут сесть без посторонней

помощи, да и кони их столь неповоротливы, что волы вместо скакунов

пристали им больше...глупцы, которые не умеют воевать зимой, хотя

здесь зимою теплей,чем летом в краях хитрых урусутов... глупцы,

которые строят города так близко друг к другу, что стрела может

долететь от одного до другого -- хвала Буха-нойону, мы их вытоптали, и

табуны наши могут вольно пастись во франкских степях. Но мавры не

таковы. Они --бесстрашные всадники, неутомимые в бою, кони их

быстрейшие, а сабли -- лучшие из всех известных в обитаемом мире!

-- Так что же? Одним тем, что они ездят на чистокровных скакунах и

машут саблями вместо этих никчемных мечей, они способны противостоять

нам? Священный предок бил таких же и в Хорезме, и в Дербенте, и в

Курдистане -- везде, куда ступало копыто монгольского коня!

-- Правда,повелитель... Но те, в Дербенте и Хорезме, изнежились в

роскоши, размякли в объятиях наложниц и ослабели в долгом мире. Таковы

же были и Альморавиды, долго правившие Гранадой, и власть выскользнула

из их рук. Но те, кто вырвали ее -- Альмохады, чей вождь Мохаммед, --

другие. Это свирепые воины пустынь...

-- Довольно! Ты болтаешь как беззубая старуха! Что ж мне -- стерпеть

оскорбление?

Несмотря на то, что Великий Хан продолжал громыхать, Бурундай видел,

что его слова возымели действие, и потому продолжал:

-- О, нет! Ноя сказал -- они воины пустынь. Они хорошо воюют в

открытом поле, но не умеют защищать города. Так захватим же их в

городе,запрем выходы и разнесем стены. Потому, повелитель,я и

попросил тебя не отсылать камнебитные машины и не задерживаться на

месте. Главное -- не дать им выйти в поле, а захлопнуть ловушку. В ней

мы захватим и все богатства закатных стран, и Мохаммеда, и глупого

короля Страны Замков,который думал, что ушел от тебя... А те, кто

скрылись в горах,сами приползут к тебе на брюхе. Мы поступим с ними,

как учил твой Священный Предок. Если они не сдадутся, мы соберем всех

пленных, кого захватим в этой стране, и отрубим головы тем, у кого они

выросли выше оси от арбы.

Губы Великого Хана раздвинула довольная улыбка.

-- Уухай!Воистину, беспредельно мудр был Священный Предок. Не было

случая, чтоб это средство не помогло.Ты хорошо сказал,храбрый

Бурундай. А мы выступим немедля и ударим по эмирату!

--------

Но выступить они не успели. На рассвете гонцы сообщили о приближении

мавританского войска.

Словно буря поднялась в пределах монгольского лагеря. Выросших в седле

воинов трудно было застать врасплох, и вся эта суматоха на деле

заключала в себе четкий порядок. Монголы взлетали на коней,

выстраивались в десятки, десятки -- в сотни, сотни -- в тысячи, тысячи

-- в тумены. Рабов, спросонья повылазивших было из-под телег, загоняли

к обозу, чтобы не мешали. Выли сигнальные рога, хлопали трещотки,

мелись по ветру конские хвосты на знаменах.

А потом поднявшееся за спинами монголов солнце высветило войско, что

надвинулось с запада.

Они показались -- знатнейшие роды Феса и Марокко: Бени-Сирадж, Сегри,

Гомелесы и Малики,всего числом тридцать два, ставшие под знамена

Мохаммеда ибн ал-Ахмара Альмохада, и владевшие землями в Вега-Гранаде,

Велесе, Альпухаре и Ронде. Они гарцевали на прекраснейших в мире

берберийских конях. Стальные кольчуги облекали их, превосходной

дамасской стали, а поверх были накинуты белые плащи-марлоты,и белые

тюрбаны были намотаны поверх островерхих шишаков с кольчужными

бармицами, на самих же шлемах золотом были начертаны суры Корана, либо

имена пророка и праведной Фатимы.

Любопытная Йорол,высунувшись из шатра, застыла на месте, глядя на

сверкающих белизной и золотом всадников, и смутное воспоминание из

времен деревенского детства, когда она еще посещала церковь,

вытолкнуло на ее губы полузабытое слово:

-- Ангелы... -- прошептала она.

Реми из Арраса тоже смотрел на мавров, смотрел до рези в слезящихся

глазах. И рухнул на колени. За ним -- выпоротый с вечера Альфонс де

Пуатье и другие.Десятки, сотни других-- оборванных, забитых в

колодки, с выбитыми зубами и глазами. Их хлестали плетьми, но они не

вставали.

Орда --лохматые малахаи, темные чапаны, низкорослые выносливые

лошадки -- с визгом снялась с места. Запели арабские боевые

трубы-аньяфилы, загремели атабалы.

Два войска сближались. Оба --стремительные, оба -- вооруженные

кривыми саблями, короткими луками и круглыми шипастыми щитами.

-- Кху! Уухай! -- кричали одни.

-- Иншалла! Альгасара! -- кричали другие.

Два войска сближались.

И христианские пленники, на коленях,простирая руки к небесам,

молились о победе последних защитников цивилизованной Европы--

славного сарацинского воинства.

Глава 2

Борис Годунов, или Жизнь за царевича* (1581 год)

Смута была вызвана явлением случайным - пресечением династии...

В. О. Ключевский.

... Надобно вам знать, милые читатели мои, что после смерти царицы

Анастасии Иоанн Васильевич был несколько раз женат и имел многих

детей, но более всех любил он Иоанна, старшего сына первой супруги

своей. Никогда отец и сын не имели так мало сходства между собою, как

Иоанн 1Y и наследник его,который являл полную противоположность отцу

своему, гневливому и жестокому. Отличаясь с юных лет твердостию нрава и

разумностью, истыми качествами государя, царевич ж, однако, выделялся

щедростью, милосердием и благодетельным нравом.Созерцая жестокие

забавы отца своего, на кои толкали того развращенные приближенные, он

душевно отвратился от них и всем сердцем стремился найти утешение в

тихой семейной жизни, что было весьма не по нраву гордому и надменному

Иоанну Васильевичу,не желавшему, дабы кто-либо при дворе отклонялся

от его желаний, пусть даже то был его первородный сын.

* В рассказе использованы подлинные фрагменты книги А. О. Ишимовой

"История России, рассказанная для детей".

Не достигнув и двадцати пяти лет, царевич уже лишился двух жен,

заточенных в монастыри по грозной воле Иоанна. Только представьте

себе, милые читатели мои, каково было молодому царевичу,едва

вступившему в брак, разлучаться с любезной супругой, насильственно

постригаемой в монахини,видеть ее горькие слезы, что исторгала она,

не зная за собой никакой вины, что могла бы повлечь столь суровое

наказание! Но, будучи от природы благочестив, царевич не мыслил худшего

преступления, чем противоречить отцу своему, и потому смиренно сносил

все, что от того исходило, и - как знать - не радовался ли

жестокосердый Иоанн,глядя, как отважный царевич, неустрашимый перед

врагами, покорствует воле его?

Меж тем находился при дворе Иоанна человек, коему предстояло заслужить

вечную благодарность русских, предотвратив ужасное преступление. Это

был Борис Феодорович Годунов, воспитанный во дворце и с самого детства

сделавшийся любимцем и грозного Иоанна, и храброго сына его, коего был

на два года старее и служил тому товарищем по отроческим играм.

Необыкновенная красота,величественный вид, редкий ум и приятное

обхождение отличали Бориса еще в цветущей молодости, когда,как

воспитанник царский,он находился в числе страшных опричников.

Никогда не участвуя в их жестокостях, он являлся,как утешительный

ангел, к несчастным, которые страдали от бесчеловечных поступков

ужасной дружины,помогал им деньгами,облегчал им судьбу нежным

участием, иногда осмеливался просить за них Иоанна, и даже многие

говорили, что он первым подал мысль царю об уничтожении опричнины.

Но, прежде чем перейти к ужасным событиям 13 ноября 1581 года, явившим

в ярком свете как горестные последствия неумеренного гнева, так и

подвиг верноподанности и самоотержения, вернемся к семейственной жизни

царевича Иоанна.

Как уже упомянуто было выше, царевич лишился двух жен: первой - из

рода Сабуровых,второй - из семейства Петровых-Соловых и на двадцать

шестом году вступил в брак с боярышней Еленой Шереметевой.

Юная супруга царевича, происходя из знатнейшего среди семейств

российских, отличалась не только цветущей красотой,но также и

кротостию нрава в сочетании с беззаботной веселостью, присущей ея

летам. Мудрено ли,что царевич всем сердцем привязался к милой подруге

своей, и вскоре союз этот должен был увенчаться рождением наследника.

Душа царевича была преисполнена ликования, да и все кругом радовались

будущему умножению царственной отрасли, однако кто мог знать ,

что способно возбудить ярость грозного царя? В некий роковой час

Иоанн, войдя в покой невестки своей, увидел ее сидящей в окружении

сенных девушек,одетой в легкое домашнее платье, что пристало

деликатному ее положению, а не в полном роскошном облачении,

предписанном обычаям двора. Разгневанный царь вскричал, что таковой

наряд позорит сан царевны и оскорбляет его царское достоинство.

Подобными суровыми словами порицал Иоанн Васильевич царевну Елену,

которая лишь заливалась в ответ горькими слезами, служанки же ее и

ближние боярыни были ни живы и не мертвы от страха.

Привлеченные шумом на половине царевны,взошли туда Иоанн Иоаннович и

сопровождавший его неотлучно Борис Годунов.И тут зрелище рыданий

сокрушенной супруги совершило то, что прежде не давала подвигнуть

царевичу сыновняя почтительность. Он осмелился попрекнуть отца своего в

излишней суровости. Иоанн Васильевич ужасно рассердился и закричал: "И

ты злоумышляешь на меня, как последний из бояр моих!" В жестоком

гневе своем он даже хотел ударить тростью по голове любимого сына. Но

Борис Годунов, ставя жизнь наследника царского много выше собственной,

и не желая, дабы свершилось ужаснейшее из мыслимых злодеяний, бросился

между отцом и сыном,и жезл царский пронзил преданнейшее сердце, что

билось в среде слуг государевых. В ту же минуту Борис упал, обливаясь

кровью. Горько пожалел Иоанн, любивший Бориса не менее родного сына, о

содеянном, но было поздно. Через четыре дня верный,благородный и

добрый боярин,коему суждено, возможно,было стать самой недежной

опорой престола,кротко скончался на руках царя, умоляя лишь об одном

- дабы не была оставлена попечением его единственная малютка-дочь,

явившаяся на свет едва ли не не в самый скорбный день кончины родителя

своего.

Ужасно было отчаяние Иоанна! Никто не думал тогда, что печальный

государь в немой горести сидевший над телом воспитанника, был тот же

грозный Иоанн,перед которым дрожали и подданные,и чужеземцы. Иоанн

чувствовал, что это ужасное несчастье ниспослано ему как некое

предупреждение - ведь если бы не самопожертвование Бориса, он мог бы

собственной рукой сразить наследника своего. Приняв сие за небесное

знамение, указующее ему на бесчисленные жестокости его, сокрушенный

царь укрепился мыслью оставить престол и кончить жизнь в монастыре,

приняв постриги затвор в отдаленной Соловецкой обители, славной

суровым уставом,дабы ничто не могло напомнить ему о мирских

соблазнах. Так сильно было раскаяние Иоанна, что не только все добрые

подданные, но даже и те,которые еще ненавидели его за вынесенные

страдания, не могли без слез смотреть на его горесть. Впрочем,

находились и такие развращенные сердца,во всем готовые усмотреть

злодейство, что утверждали, будто решение царя было принято не по

доброй воле, но царевич приказал постричь отца своего. Но голос

клеветников этих был слаб и не колебал веры народной. Так закончилось

царствование Иоанна,славное и ужасное, как бывают полезны для земли

гром и молния, убийственные для нескольких жизней и благодетельные

для всего живого.Смиренный же старец Иов, инок Соловецкого монастыря,

неустанно предаваясь бдениям, молитвам и посту, вскорости скончал дни

свои в уединенной келье,столь же рознившейся от роскошных палат

кремлевских, как сам ее обитатель от себя прежнего.

Иоанн V взошел на отеческий престол в тяжкие дни для верного народа

своего. Огорченная и встревоженная Россия давно уже не была в таком

несчастном положении,как теперь. Мир, заключенный прежним государем с

королем Стефаном, был построен на условиях унизительных: русские должны

были отказаться от всей Ливонии - и прежней,принадлежавшей еще

старинным государям русским, и вновь завоеванной Иоанном, - и

уступить Польше Полоцк и Велиж.

И здесь, уже из могилы, оказал Борис Годунов неоценимую услугу новому

государю и другу своему. Сколь часто сожалел он во время переговоров о

необыкновенной слабости милого отечества, рассказывал Иоанну Иоанновичу

о той горести, с которой русские отдавали города свои литовцами

полякам. И,вспоминая эти рассказы, Иоанн воспрянул духом - и разорвал

тягостное перемирие и решил изгнать неприятеля, избавив от стыда имя

русское. О том, как блистательно завершились его стремления, как

Россия вернула себе исконные свои земли и навечно укрепилась на

берегах Балтийского моря, мы расскажем подробнее в разделе о деяниях

Иоанна V Воителя.

Теперь же, милые дети, узнайте, как замечательно исполнилась последняя

воля кроткого Бориса. Она состояла,как вы помните, в мольбе о

попечении над крошкой Ксенией, лишившейся отеческой защиты.Просьба

сия имела тем большую важность, что вдова Бориса, Мария,едва не

лишившись рассудка по кончине супруга, затворилась в

суздальском Покровском монастыре, и и несчастное дитя осталось сиротою.

Заботу о ней принял на себя младший брат царский Феодор,женатый на

прелестной и доброй сестре Бориса Годунова, Ирине. Сам Феодор не

принимал участия в свершениях старшего брата своего, ибо от природы

был робок и чрезвычайно набожен, но душевная доброта его и и сердечная

мягкость сделали беспечальным детство милой Ксении. Так возрастала она

среди ближайших родственников царских, лелеемая ими как собственное

дитя (ибо Феодор с Ириной своих детей не имели), и не зря: редкостную

красоту, ангельский нрав и живой ум - все, чем некогда славен был отец

ее, унаследовала она в полной мере.

Наследник же царский Дмитрий, с младенчества привык видеть Ксению, а

от родителей слышать,сколь многим обязан отец его покойному боярину

Борису. Как же мог юный царевич при толиких достоинствах прекрасной

Ксении не полюбить ее всей душою и в ней одной видел свою нареченную.

Государь Иоанн Иоаннович, памятуя о подвиге Бориса, не стал

противиться этой сердечной склонности,но с радостью благословил

брачный союз,связавший узами род царский и семью Годуновых. Так

достойно вознагражден был подвиг благородного честного Бориса,

отдавшего жизнь во спасение наследника царского. Его единственному

дитяти суждено было принять венец и славу русской царицы. Но главная

награда, награда не только для семьи царской, но и для всего народа,

была еще впереди, ибо от этого именно брака, от благословенного союза,

несомненно предрешенного судьбою,государя Дмитрия Иоанновича Тишайшего

и супруги его Ксении Борисовны Годуновой, родился прославленный наш

самодержец, преобразитель и просветитель земли Русской -

будущий император Борис Великий!

Глава 3

ДЕЛО ПРОЦЕНТЩИКА-УБИЙЦЫ

Несколько лет назад средства массовой информации сообщили, что в одном

из частных архивов Санкт-Петербурга найдены документы, судя по всему,

украденные после Октябрьского переворота из департамента полиции.

Обнародование их стало настоящей сенсацией, ибо из них вытекало, что

Федор Михайлович Достоевский в своем романе "Преступление и наказание"

был вдохновлен подлинным уголовным делом. Причем писатель либо не знал

его в полном объеме,и не имея доступа к материалам, опирался лишь на

ходившие в городе слухи, либо отбросил все, с его точки зрения, лишние

подробности.

Правда, группа филологов, приверженная традиционным взглядам на

русскую литературу,во главе с известным академиком Л.,выступила с

заявлением, будто бы "громкое дело" являет собой фальшивку. Но к ним

никто не прислушался, и самое мягкое определение, которого они

удостоились, было "ретрограды".

Публикация материалов"дела" вызвала к жизни ряд довольно объемистых

книг, таких, как "Удача Раскольникова" или "Дело процентщика-убийцы".

Содержание первой сводится к навязчиво повторяемому тезису о том,как

повезло Р. Р. Раскольникову, а точнее,его реальному прототипу, в

сравнении стем, что могло его ждать. "Дело процентщика-убийцы"

представляет значительно больший интерес. Автор его,впрочем, как и

автор "Удачи...", излагает собственно содержание документов,из

которых явствует,что"старуха-процентщица"на самом деле была

мужчиной-преступником,по всей вероятности, душевнобольным. Личина

"слабой старушонки" обеспечивала ему сравнительную безопасность. На

самом деле это был человек средних лет, скрывавший свой подлинный

возраст ( правда,мужчина, переодетый в женское платье, как правило,

выглядит старше),но и Достоевский упоминает "белобрысые, мало

поседевшие волосы" процентщицы.

Здесь автор монографии делает первое значительное отступление - о

ростовщиках. В самом деле, ростовщичество - не самая женская

профессия, особенно в Х1Х веке, когда круг занятий для женщин был

чрезвычайно ограничен - и это отмечается как раз в "Преступлении и

наказании ( "...много ли может, по-вашему,бедная, но честная девица

честным трудом заработать?.. Пятнадцать копеек,сударь, не

заработает...да и то,рук не покладая работавши.").Любопытно, что

хотя русские классики довольно часто изображали ростовщиков, в

особенности петербургских,видимо, в изобилии произраставших на стогнах

столицы (вспомним Сухово-Кобылина, Некрасова,"Кроткую" того же

Достоевского), все это мужчины. Отвращение,доказывает автор

монографии, с каким Достоевский пишет о "процентщице", свидетельствует

о том, что он знал подоплеку дела.Неприятие вызывает не сама

малопочтенная профессия,а данная конкретная ситуация. Ростовщик -

повествователь в "Кроткой" удостоен и писательского, и читательского

сочувствия. В "Преступлении и наказании" сочувствия к жертве нет и

тени.

Что касается второй жертвы преступления, то ее статус, увы, не вызывает

сомнения. Что объясняет,почему Лизавета, "бывшая в полном рабстве у

сестры своей, работавшая на нее день и ночь,трепетавшая перед ней и

терпевшая от нее даже побои" оказывается "поминутно беременна". Она

действительно слабоумна,"чуть не идиотка", по выражению Достоевского,

и, если бы случайно о чем-то проговорилась, на ее слова никто

бы не обратил внимания.Но, если, добавляет автор от себя, Лизавета

вправду была сестрой преступника (впрочем, Достоевский везде

оговаривается, что не родной - случайно ли?), то ее слабоумие было

лишь иной формой наследственной душевной болезни, владевшей ее братом,

и выражавшейся в немотивированной жестокости (" намедни Лизавете палец

со зла укусила, чуть не отрезала").

Хотя жертвами"процентщицы",как правило, являлись люди бедные,

одинокие, которых вряд ли кто захотел бы разыскивать, в конце концов

полиция обеспокоилась. За домом стали вести наблюдение. И, пусть явных

улик не нашлось,приняли решение об аресте. Нов самый его день

полицию опередил философствующий студент с топором...

Все это,разумеется, хотя и в менее подробном изложении мы читали и в

других публикациях. Основной интерес "Дела..." составляют

доказательства,что Достоевский знал о подоплеке преступления, и,

несмотря на то, что отбросил ее, как лишний сюжетный ход, утяжеляющий и

без того обширный роман,в тексте сохранились косвенные свидетельства

тому. О первом (ростовщики) уже сказано.Второе - это полиция.

Незнакомец,появившийся у дверей ростовщицы сразу после убийства,

ведет себя с необычной уверенность и даже наглостью для

человека,пришедшего занимать деньги под проценты. Он с руганью молотит

в дверь, подходит второй посетитель, и оба решают позвать на помощь.

При том второй произносит многозначительную фразу: "Я ведь в судебные

следователи готовлюсь!" Помощь является с невероятной быстротой. "Но в

то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших,

стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо." Это,

якобы,маляры, ремонтировавшие квартиру в нижнем этаже - можно ли

придумать лучший наблюдательный пост?

Поведение следователя и развитие следствия вообще свидетельствуют не

об изощренном коварстве, как представляется Раскольникову, и,

соответственно,читателю, а о полнейшей растерянности. Причина ее в

том, что полиции было неизвестно, кто же был убит, а кто бежал. Если

перед ними - случайный убийца, то отношение к нему одно, а если

заменивший его хитрый маньяк- совершенно другое. Читатель вправе

возразить - ведь Раскольникова окружали люди, способные удостоверить

его личность, и в первую очередь мать и сестра. Но именно здесь

Достоевский привносит элемент вымысла - у прототипа героя родных не

было.

Следствие в тупике. За Раскольниковым, конечно,следят, но его

поведение сбивает агентуру с толку. Здесь уместно вспомнить одну из

самых загадочных фигур романа.Это неизвестно откуда взявшийся

мещанин, бросающий Раскольникову: "Убивец!" Откуда он знает, что перед

ним - убийца? Почему никому об этом не сообщает? Исходя из наших

данных,"мещанин", эта грозная Немезида, преследующая преступника -

агент слежения, у которого просто-напросто не выдержали нервы.

Итак, наблюдение ничего не дало, следователь ерничает, пытаясь скрыть

бессилие. И покаяние Раскольникова оказывается для полиции подлинным

подарком. Отсюда сравнительно мягкий приговор за столь тяжкое

преступление. Правоохранительные органы вздохнули с облегчением.

Таково содержание книги, заслужившей милостивые рецензии в изданиях

разных направлений,и которая -кто знает? - будет выдвинута на

соискание престижных премий.

Между тем, академик Л. был прав, и "архивные материалы" - не более, чем

подделка. Причем подделка поздняя, изготовленная не ранее 6О-х годов

ХХ века.Разнообразные маньяки не тревожили воображение русских

классиков ,как и покой их сограждан. Это тема из другой

эпохи. Текстологический анализ доказывает знакомство фабрикатора с

популярными беллетристическими опусами, вроде знаменитого "Психопата"

Роберта Блоха. Но кого это интересует, и кого волнует, в конце концов?

А "Дело процентщика-убийцы"ничем не хуже многих подобных книг,

удостоенный внимания публики.

Но и не лучше.

Глава 4

РАССКАЗ ИЗ АМЕРИКАНСКОЙ ЖИЗНИ

Хорошо было во Фриско пройтись по набережной, где жадные чайки носятся

вдоль мола,ожидая, что какие-нибудь фраера накидают им жратвы, Там

всегда тепло ис лотков перепадает.Только слишком много копов.

Неслабо также в каком-то из юго-восточных штатов двинуть по садам,

пока жители протирают штаны в барах. Но всегда отовсюду приходилось

делать ноги.

Замели меня по дуре, при обычном, похоже, вечернем объезде. В

развалинах коллективной фермы, в коровнике. Там нет никого, весь фолк

передох или разбежался, а дома погнили. Один коровник кирпичный еще

стоит. А дождь шел,и я туда на ночь влез, слипануть, только, видать,

не я один такой умный. Не успел залечь - подъехали копы и прямым ходом

до меня. Кинули в чумовоз. а оттуда - в приемник-распределитель, а там

уж пяток пацанов загорает - пара негров, пара китайцев и один белый.

Контингент обычный, все салажня, только один ниггер постарше, мы с ним

в одном участке кормились, забыл, как звать. Он прямо от дверей начал

понт показывать.

-- Привет, - кричит, Валька!

Тут я его и вспомнил.

-- Здоров, говорю, Васька.

Салажня вся зенки повылупила и в полном отрубе - верняк,н слыхали,

чтоб люди прямо так, открыто, выражались. Вот он мне и говорит:

-- Не дрейф, паря, скоро выйдем. Я у них тут парашу мыть не собираюсь.

Я знаю, как, не бойся.- И как заорет: - Эй, мэн, выпусти! Слышь,

Коля, тебе говорю!

Охранник с той стороны заворочался и вякает:

-- Ты что, бой, крейзанулся вконец?

А этот все дает стране угля:

-- Что, думал, я не слыхал, как напарник тебя Николаем называл? А ты

его - Степаном Ильичом?Вот стукну куда следует, и поедешь в Орегон

лес валить.

-- Да тише ты, сучара!

А тот еще громче, как зарезанный:

-- Эй, Коля, Коля, Николай

Сиди дома, не гуляй!

Сил нет, где он такую порнуху подцепил. А квадрат струхнул, как видно,

залепетал:

-- Да не ори ты, не дай бог услышит кто... Спикай тише, я на стреме.

-- Слышь, Коля, ты, как отойдешь по нужде, оставь дверь незапертой. Потом

соврешь чего-нибудь. Скажешь, подломали дверь-то...

Тот затих, уж не знаю, чего он там. Вряд ли,конечно, Васька его

заложит, только копы этого дела боятся хуже смерти.Устав нарушать -

они умельцы...

Потом слышим - копы все рванули, только прахоря гремят по коридору.

Видно, в драгстор пойло завезли. Самый у копов горячий момент в ихней

жизни. И тут замок в дверях эдак щелк! Не дурак он, этот Ник - теперь

здесь никто проверять не будет до самого закрытия, все в пикеты пойдут.

Ну, мы сыпанули. Малявки мечутся,особенно китайцы, в рот Бэзилу

смотрят, а он шипит:

-- Врассыпную давай. В разные стороны, дэвилз узкопленочные!

Правильно, между прочим,говорит, драпать из участка лучше по одному,

а скучковаться после. Васька говорит:

-- В случае чего на стейшене встретимся. Главное - смазать подальше, а

там поглядим.

Сказал - и дернули.Я пробежал немного, а потом подумал и пошел себе

спокойно. Все равно никто не прицепится, мужики сейчас все у драгстора

убиваются, а вумен - они сам нас боятся. Я шел и думал: не пойду я на

стейшен, а пойду я в сторону федерального шоссе, там меньше шмонают,

как ни странно.Потом за Васькой вся эта гопа потащится,а мне

чегой-то неохота с малышней возиться.Они-то привыкнут. Старичье

по-прежнему промеж себя называют Вашингтон - Москвой, Потомак - Невой,

Питтсбург -Вологдой. А эти уж все после указа родились. Ну когда

президент сказал :"Они все хотят жить в Америке? Так пусть живут в

Америке". И издал тот самый указ..

Бегать я начал еще сопляком. Это когда весь наш детский дом перевели

под категорию "негры" и продали в южные штаты хлопок убирать. Тогда-то

я и ударился в бега.И носит меня до сих пор. Дружок мой, Венька, с

которым мы в товарняках ездили, все уговаривал меня двинуть за Урал,

на индейскую территорию,в лесу жить, охотой. Я не захотел - холодно

там и фермеры злые.Он один попер, и с тех пор я его не видал.

Трепались, будто Бена в Питтсбурге линчевали - нос евонный им не

понравился. Шнобель у него точно, да... Хотя он подходил под категорию

"метис".

А бежать куда-то надо.Негру в Америке жить плохо. Плохо всем, кроме

белых, которые богатые,и мафиозам разным. Да, Боже мой, кабы я знал,

где эта мафия сидит, я бы сам к ним прискакал, сказал бы:тейк ми,

анклз, землю грызть буду... Так у негров-то и мафии порядочной нет. И

убечь совсем нельзя. Граница на замке. И наших нигде не принимают.

В Америке жить плохо.

Рвану-ка я в округ Колумбия. Там, говорят, со жратвой полегче и вообще

послабуха. Если только перебраться за 101-ю милю.

Глава 5

ПОСЕТИТЕ ГОРОД ГОРЬКИЙ

В нашу эпоху воистину глобальных перемен Россия заново открывает для

себя некогда славные, но несправедливо забытые имена деятелей родной

культуры. Среди них особо выделяется имя Максима Горького(псевдоним

Алексея Максимовича Пешкова), творчество которого десятилетиями

замалчивалось , а общественная деятельность преподносилась в уродливо

искаженном виде. Еще не забыт пережитый в середине 80-х шок, когда

широкой публике стало известно, что Горький был не только основателем

"Русского общества для изучения еврейской жизни" ( единственное, что о

нем сообщала официальная пропаганда),автором не только ангажированных

самиздатом"Несвоевременных мыслей" и всеми ругаемого,но никем, в

сущности, не прочитанного романа "Мать",но писателем, более двух

десятилетий бывшего властителем дум в России, чьи книги широко

издавались едва лине во всем мире, и повсюду встречали широкий

резонанс. В пору журнального бума конца 80-х, в библиотеках

выстраивались очереди за номерами"Нового мира", где печаталась

прославленная трилогия "Детство", "В людях", "Мои университеты ", или

" Дружбы народов", публиковавшей цикл "По Руси".

Благодаря нынешней популярности автобиографических произведений

Горького, нет нужды подробно останавливаться на раннем периоде его

жизни и творчества.Но имеет смысл рассказать о переломном моменте его

биографии,благодаря которому имя Горького стало запретным в родной

стране.

С середины 20-х годов писатель, обосновавшийся на острове Капри,

переживал период острой депрессии. В целом, это случалось с ним не так

уж редко -- Горький был крайне впечатлительной натурой,что обычно

свойственно туберкулезникам. Но теперь для подавленного настроения

писателя были глубокие основания. Он явственно видел, как меняется

политический климат. В Италии,где он жил, укреплялся фашистский

режим,представители которого не скрывали ненависти к

литератору-гуманисту. Несомненно, назревал вопрос об отъезде. Но куда?

Вернуться в СССР? Возможно, Горький размышлял над этим, и отверг

подобную идею. С прежним советским руководством он еще находил общий

язык -- но не с нынешним. С другой стороны, Горький оставался чужим для

белой эмиграции, группировавшейся в основном в Чехии и Франции, и в

своей непримиримости не желавшей простить Горькому ни его материальной

поддержки,оказываемой большевикам в дореволюционный период, ни того,

что его ранний и незрелый роман "Мать" имел несчастье удостоиться

похвалы Владимира Ленина.( В дальнейшем советская печать упорно

замалчивал это обстоятельство, эмигрантская же только о нем и

помнила.)

Между тем в предшествующие годы давний знакомый Горького А. Высоцкий,

когда-то сотрудничавший с ним в русской периодике, а ныне проживавший

в Палестине, в своих письмах приглашал писателя приехать на Ближний

Восток."Интересна Палестина и зарождающаяся в ней жизнь!" --писал

он.-- " И если бы вы знали, какой глубокой любовью любит вас еврейский

народ!" И в 1928 году Горький принял приглашение.

Сыграл ли в этом решении роковую роль крестник и приемный сын Горького

Зиновий Пешков ( Свердлов),как намекают некоторые мемуаристы,

например,Валентина Ходасевич? Вряд ли. Пешков успешно натурализовался

во Франции ( впоследствии он занимал видное место в команде де Голля).

Никаких достоверных сведений об его связи с сионистскими организациями

не имеется. Зато Н.Берберова настаивает на том,что З. Пешков был

связан с организациями белоэмигрантскими. Возможно, это тоже домыслы,

но глубокий антикоммунизм брата первого председателя ВЦИКа не подлежит

сомнению.Нельзя исключить, что ради того, чтобы не допустить

возвращения Горького в Советский Союз, он мог поддержать решение об

отъезде в Палестину.

Прибыв на подмандатную территорию, Горький арендовал, а затем и

приобрел в собственность дом, принадлежавший ранее отставному английскому

полковнику Н.Бейкеру, рядом с поселком Мигдаль-Зеэв, что в тридцати

километрах от Хайфы. Поначалу предполагалось, что Горький поселится

здесь временно, но внешнеполитические обстоятельства складывались там,

что этот дом стал последним прижизненным приютом писателя. Здесь он

работал над произведением, начатым еще на Капри, которое считал

главным итогом своей литературной деятельности -- эпопеей "Жизнь Клима

Самгина"( таки оставшейся незаконченной). Русскому читателю еще

предстоит открыть ее для себя -- первая публикация в России

анонсирована в будущем году московским издательством "Ладомир".

Сотрудничал Горький и в русскоязычных палестинских газетах. Главной

темой его очерков является развитие сельского хозяйства. Это может

показаться странным для потомственного горожанина, но давно замечено,

что именно городские жители, да еще на склоне лет начинают испытывать

тягу к земле.Вероятно, Горький чувствовал бы себя прикованным к

культурной провинции,которой, в сущности, в те годы и была Палестина,

если бы не вмешательство театра "Габима". В первые послереволюционные

годы, когда театр был основан в Москве, Горький активно защищал его от

попыток закрытия, предпринимаемыми твердолобыми ревнителями

пролетарского искусства.К этому времени театр "Габима" давно покинул

СССР и приобрел мировую известность. В 1930 году труппа театра

предложила Горькому стать почетным директором "Габимы", и он принял это

звание."Габима", вплоть до 1937 года активно гастролировавшая по

Европе и США, и служила для Горького связующей нитью между ним и миром

большой культуры.

Можно многое предполагать о том, что случилось бы с Горьким , доживи

он до Второй Мировой войны или даже до основания государства Израиль,

но наша задача -- не гадать,а излагать факты. 18 июня 1936 года

Алексей Максимович скончался. Жители поселка желали похоронить его на

местном кладбище, но, по настоянию сына писателя, Максима,он был

погребен на православном кладбище Иерусалима( ныне могила находится

под патронатом Русской Православной зарубежной церкви.) Закончилось

земное бытие писателя,бытию же его творческого наследия предстояло

период трудный и неоднозначный. Смерть писателя на его родине прошла

практически незамеченной. Позднее же,с усилением политической

цензуры, его сочинения конфисковывались, уничтожались или в лучшем

случае переводились в спецхраны, где пролежали вплоть до начала

перестройки. Имя его было запрещено упоминать в печати. Одним словом,

судьба его произведений д странности напоминала судьбу книг другого

знаменитого российского изгнанника -- Ивана Бунина, хотя эти писатели

стояли, касалось бы, на разных полюсах литературы русского зарубежья.

Только после войны имя Горького -- "эмигранта",

"невозвращенца","предателя" и "антисоветчика" стало появляться в узко

специальных изданиях, и при этом всегда обливалось грязью. Помимо

вышеперечисленных политических ярлыков Горького обвиняли в чем угодно

-- от пропаганды ницшеанства и воспевания люмпен-пролетариата до

"разнузданной порнографии" ( в применении к юношеской поэме " Девушка

и смерть", слабой, но с точки зрения морали совершенно безобидной.)

Разумеется, венчало этот список дежурное обвинение в сионизме.

Политическая цензура сделала свое --Горький был забыт широким

читателем. И когда его книги вновь стали издаваться в России, а пьесы

- ставиться на сцене, интерес к ним первоначально носил

скандально-сенсационный характер. Наглядный пример - после раздела

Московского Художественного театра ( так называемый "мужской МХАТ")

приняла имя Горького, не смутившись тем, что имя писателя уже носит

Национальный театр Израиля (бывшая "Габима"). Но сейчас страсти

поутихли, и можно с уверенность, сказать, что интерес к читателей к

наследию Горького остается стабильным и искренним.

По-иному сложилась судьба горьковского наследия в Израиле.В 30-40 годы

он, безусловно, оставался здесь любимым русским писателем. Память его

глубоко почиталась.В 1953 году,после получения статуса города

Мигдаль-Зеэ встал называться Горьким,что , по неофициальным

источникам,вызвало ярость в советском руководстве. Практически в

каждом заметном городе Эрец-Израиль есть улица, или площадь, или

библиотека,носящая его имя, а произведения его стали неотъемлемой

частью школьной программы. Но как это нередко бывает, благие намерения

привели к обратному результату. Чересчур активно насаждаемый пиетет

никогда не способствует читательской популярности. В лучшем случае

Горький стал восприниматься как некий русский Шолом-Алейхем, писатель

почитаемый, но не читаемый.

Теперь ,когда между нашими государствами восстановились нормальные

отношения, встал вопрос о партнерстве и даже побратимстве между

городами Горьким и Нижним Новгородом. Безусловно, это пойдет на пользу

обеим сторонам. Контакты с россиянами помогут израильтянам очеловечить

памятник, вновь оживят интерес к некогда столь любимому писателю. Но,

помимо культурных выгод,есть и выгоды экономические. И в Нижнем

Новгороде, этой колыбели молодых реформаторов, не могут этого не

учитывать. Ведь Горький -- не только один из центров электронной и легкой

промышленности Израиля.Удобная автострада связывает Горький с Хайфой

-- одним из важнейших торговых портов Средиземного моря и замечательным

курортом, способным принять отдыхающих-нижегородцев.

Посетите город Горький!

Глава 6

ИЗ-ЗА ОСТРОВА НА СТРЕЖЕНЬ

"... выплыли острогрудые челны, украшенные головами барсов -з верей

Аллат. Бока других были расписаны изображениями глаз - символом Великой.

Длинные весла равномерно погружались в свинцовые воды реки и

взметались вверх, разбрасывая веера брызг.

Но атаманша не смотрела ни на них, ни на живописные берега. Она сидела

на корме переднего челна с серебряным кубком в руке.Кубок был

захвачен в недавнем набеге,равно как и невольник, свернувшийся у ног

Алтынчач. Каждый раз, когда атаманша прикладывалась к кубку с хмельным

медом, ее взгляд падал на стройную фигуру белокурого юноши-склавина, и

суровое лицо атаманши теплело. Должно быть, пленник был сыном одной из

склавинских княгинь - его руки не были испорчены черной работой, а

лицо не знало опаляющего загара. Впрочем,возможно, его бледность

была следствием пережитого после пленения. Однако он понимал, что в

кругу грубых воительниц Алтынчач была его единственной защитой, и он,

подливая в кубок мед из чеканного кувшина, крепче прижимался к ее ногам.

Отшвырнув кубок,Алтынчач вздернула пленника за ворот рубахи,

притянула к себе и впилась поцелуем в пухлые губы княжича,чувствуя,

как дрожит он всем телом в ее объятиях - то ли о страха, то ли от

возбуждения.

Поцелуй прервал резкий хохот. Рыжеволосая Малка, первая над гребцами,

пробежав от носа до кормы по поднятым веслам, спрыгнула на дощатый пол

ладьи. Алтынчач уже слышала этот смех - нынче ночью, когда решила не

отдавать пленника на круг, и оставить его себе.

--Что, сладко лизаться с мальчишкой, Алтын? - нагло спросила Малка. -

Ты провозилась с ним целую ночь, и наутро сама стала слабой, как мужик!

Алтынчач ожгла дерзкую яростным взглядом, но Малку не так-то легко

было смутить. Более того. До Алтынчач донеслись смешки и осуждающее:

"Она променяла нас на мужика!"

Это был опасный миг.Лихие воительницы, одинаково владевшие саблей и

веслом, наводившие ужас и на окрестные селения, и на торговые

караваны, как хищные птицы расклевали бы любую, кто выказала бы

малейший признак слабости.

Алтынчач поднялась на ноги. Желваки играли на ее обветренных щеках.

Глаза воительниц пристально смотрели на нее.

-- О великая река Итиль-Ра! - отчетливо проговорила она.-- Ты баюкаешь

наши ладьи на своей широкой груди, как нежная мать! Ты кормишь нас

сочной рыбой, достойной стола ханш и княгинь! Много лет ты берегла нас,

насылая попутный ветер, а главное - твои воды приносили нам добычу!

Сама же ты не видала никаких подарков от воительниц Танаиса. Так прими

же дорогой подарок, Итиль!

Мощным взмахом она подняла пленника и швырнула его за борт. Мгновение

- и воды сомкнулись над его головой.

Смех замер в горле Малки. Теперь смеялась Алтынчач - гордо,

торжествующе.

-- Что приуныли,отродье демониц! Гряньте - ка песню, да повеселее! А

ты, Малка, пляши!"

------

-- И это,по-твоему, сценарий? - в голосе продюсера звучал металл. -

Совершенно не учитываешь требований момента!

-- Но вы же сами говорили - патриотизм, корни, скрепы, возвращение к истокам...

и все такое...

-- Был такой разговор.Ну и что? Да, патриотизм нынче в моде. Но надо

иногда и мозги включать,а не только за модой гоняться. Во-первых,

корни корнями, а денег на костюмные боевики сейчас нету. "Насчастного

шахзаде" в прошлом сезоне вытянули, потому что Атлантида вложилась, а

нынче иностранных инвесторов нету. Во-вторых...

пару лет назад все было бы в порядке. Честно говоря, твой сценарий

отвечает глубинным чаяниям народа. У нас кто мужика утопила, та и

молодчина. Но теперь,видишь ли, требуют соблюдать политкорректность.

Представляешь, какой вой подымут маскулинисты? Оскорбление мужского

достоинства, и прочая фигня... А уж если пришьют еще антисклавинизм и

разжигание межнациональной розни... конечно, у нас за это еще никого не

сажали... но хрена с два увидим мы кредиты. Стало быть,допустить

такого мы не можем.

Продюсер затянулась крепкой гаванской сигарой "Йеманжа" и тряхнула

светлой головой.

-- И вообще, что это за мужское жеманство! "Веера брызг!" И что значит

"задняя скамья", "дно ладьи"? Термины есть!

-- Но кто смотрит, все равно не понимает...

-- Без тебя знаю, что основной зритель - это домашние мужья. И те, у

кого деньги, тоже это секут. Поэтому кредиты нынче дают только под

одеколонные оперы. Вот в этом направлении и работай.

-- Хорошо, Настасья бат-Марьям... Понял, Настасья бат-Марьям...До

свидания, Настасья бат-Марьям...

Она не ответила, тыкая пальцем в кнопки телефона.

Алей поспешно вышел,чтобы скрыть злые слезы.Попробовала бы она с

женщиной поговорить в подобном тоне!А нас они за людей не считают.

Хорошо хоть, не выгнала совсем, слава Аллат...

Погода стояла мерзкая - впрочем, ему любая погода показалась бы сейчас

мерзкой. А ловить такси - себе дороже. Аванс накрылся, надо экономить.

И домой не хотелось.Папа опять начнет зудеть: " Нечего было

выпендриваться, вышеголовы не прыгнешь,все ровесники давно за

женами..." Но Алей прежде удавился бы, чем предпочел участь домашнего

мужа творчеству.

Миновав Арбайтен - старинную улицу,некогда населенную германскими

ремесленницами, бежавшими в Москов от митраистских преследований, он

свернул в переулок, где давно облюбовал тихое кафе. Здесь собирались в

основном мужчины, и можно было не опасаться приставаний разгулявшихя

хамок.

Как большинство мужчин, пить Алейне умел, но сердцебиение не

унималось, и, чтобы успокоиться, вместо обычной кахвы он спросил рюмку

водки. Бармен посмотрел на него с неодобрением, но заказ исполнил. На

бутылке, из которой он наливал водку, красовалась наклейка

"Склавинская", и успокоиться не получилось.Хамка-начальница явилась

перед Алеем как живая. Антисклавинизма она не допустит, как же! Еще бы

- сама-то кто? Мало того, что склавины споили всю страну, они теперь

везде. В их руках банки,газеты, телевидение... Обнаглели настолько,

что даже и не скрываются,не притворяются правоверными аллатистками, а

молятся своей проклятой Мокоши, и не меняют имен, как было еще недавно.

--С-сакалиба! - прошипел Алей и инстинктивно оглянулся - не услышал ли

кто. До чего дошел- уже боится склавинов сакалибами называть. Он

ненавидел себя за этот страх.Но еще сильнее он ненавидел

маскулинистов, этих истеричных крикунов, вечно вопящих о мужских

правах, не понимая. что являют собой всеобщее посмешище - жалкую пародию

на женщин. Ибо мужчины в массе своей консервативны и не желают никаких

перемен. Более того - они их боятся. А что делать? Этот мир устроен

бабами, ради баб и их удобства.

Алей выцедил рюмку. Скривился. По телу разлилось приятное тепло. И

терзавшие мгновение назад мысли перестали раздражать. Пожалуй,в них

можно даже найти тему для заказанного сценария. Вот про это все он и

напишет.

Одеколонные оперы вам подавай? Будет вам опера. Вот и название

подходящее - "Женщины тоже плачут"...

Глава 7

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

В детстве в этот день я часто плакала. Потому что после него дни

становились короче,а ночи длиннее, и это означало неотвратимый конец

лета и приближение зимы. Потом я поняла, что для слез в этот день есть

другие причины.

Но мы не плачем.

-----

-- А может, все же не пойдешь?

Я отвернулась,чтобы не видеть маминого лица. Ее страхи были понятны.

Если меня сегодня изнасилуют, дело никто не будет расследовать. В

любую другую ночь -- да,но не сегодня. Если убьют... скорее всего,

тоже спустят на тормозах. К счастью,предложение левых в Думе

возродить в Иванову ночь человеческие жертвоприношения ненашло

поддержки у большинства фракций. Проект задробили, как не отвечающий

национальному духу праздника. Но народ знает -- чтобы земля родила, на

нее должна пролиться кровь.

-- Ну пожалуйста. Попробуй, вдруг они не заметят...

-- Мама, ты хочешь, чтобы за мной пришли?

Даже не видя, я знала, что она опустила голову. Результат последнего

медосмотра не давал мне права уклоняться от посещения праздника, равно

как и всем гражданам репродуктивного возраста, не находящимся ночью на

службе. Мужчины старше 55 лет и женщины -- 45 получают автоматическое

освобождение.Ирония состоит в том, что именно освобожденные, и не

достигшие необходимых 16 лет, зачастую идут на праздник добровольно,

иных и удерживать приходится. А лица, обязанные посещать гуляния,

норовят уклониться...Я бы тоже уклонилась, но увы, возрастной лимит

еще не вышел. И комиссию я прошла без задева. Мама считает, что нужно

было дать на лапу врачу,чтобы получить справку о какой-нибудь хвори.

Наивная! К одиноким женщинам полиция нравов особенно присматривается.

Тем более -- к одиноким дочерям одиноких матерей. То, что я рождена в

законном браке ( отец мой умер молодым), а не после праздника, для

этих тупых чинуш значения не имеет.

Не стоило мне напоминать маме о том, что бывает с теми, кто уклоняется

от исполнения общественного долга. Хорошо еще, хватило ума не говорить

ей, что сегодня мне необходимо засветиться на публике.

-- Да ладно тебе,в первый раз, что ли... -- нарочито бодряческим и

оттого особо гнусным голосом сказала я. -- Все будет хорошо. И пойду я

не одна...

Словно в ответ,зачирикал звонок. Конечно, это не полиция нравов

обходила квартиры в поисках уклонистов. Еще слишком рано.

-- Нея, ты дома?! -- завопила Настасья из-за двери.

-- Нет, уже на площади...

Шутка дурацкая, но и вопрос не умнее.

Они, как всегда,явились вместе -- Настя и Зульфия. Подруги юных дней

и выпускницы одного факультета, хотя и разных лет.Обе чернявые,

ладные, невысокие,и при том совсем непохожие. На одной белая блуза и

гладкая синяя юбка, на другой вышитое длинное платье и пестрая шаль. И

на обеих старые стертые сандалии. На мне -- тоже.

-- Не забыла взять? -- спросила Настя.

-- А как же, -- я подняла с полу сумку с бутылками.

-- Ну-с, у нас тоже с собой было...

Зульфия скромно промолчала.

На мамином лице инстинктивно выразилось неодобрение. Она, конечно,

почти слепа, но слышит прекрасно. И как звякают бутылка -- тоже.Я

подошла к ней.

-- Мамочка,пожалуйста, не забудь запереть дверь. И на задвижку тоже.

Все равно я раньше, чем утром, не вернусь.

-- Не в первый раз, -- тихо отозвалась она.

Мы вышли из квартиры миновали бабушек на скамейке -- полиция может

отдыхать, -- и свернули на улицу.

Все мы жили на границе Старого города, и потому могли не беспокоиться

о том, как добраться до места. Нынче к закату и подземка, и конки

прекратят работу, однако нам не трудно дойти пешком. Впрочем, по

Старому городу все, кроме должностных лиц, передвигались пешком.

Было довольно равно,и мы не торопились. В молчании, ибо все было

сказано много лет назад, двигались по тихой, тенистой улице Оперы,

мимо театра,окруженного сочной яркой зеленью, пересекли площадь

Керенского и оказались среди веселой оживленной толпы на Варварке. От

обычной праздничной толпы эту отличало отсутствие детей. И еще было

особенность. Хотя многие ( не все) принарядились , обувь почти на всех

была старая,ношеная, даже у тех, кто производил впечатление людей

состоятельных. Так было принято -- добираться на площадь пешком, а не

в экипаже, в обуви, отслужившей свое.

Как и мы, многие несли с собой выпивку и закуску -- в сумках, корзинах,

фирменных пакетах"Триглава". Эта сеть универсальных магазинов

работала до сих пор.Но с закатом "Триглав" также должен прекратить

торговлю.

Люди вываливались на Варварку из переулков -- из-за Первого

родовспомогательного дома, из-за Первой губернской типографии -- улица

была среди главных,и едва ли не все здесь было первое.Из-за церкви

святой Варвары.Обычно, поспешая к себе в редакцию, я видела,как

теплятся свечи в глубине. Но церковные двери были закрыты. Сегодня

закрыты.

Шли чинно. Давки не было. Не то,что на многих других народных

гуляниях, когда площадь приходится оцеплять конным городовым и

казакам. Сегодня на площади из представителей правопорядка лишь

полицейские в штатском. Остальным предстоит патрулировать кварталы в

глубине города. Потому что нынче будут грабежи.

Кроме Варварки, на площадь вела еще одна большая улица -- Покровская.

Сама же площадь раньше называлась Благовещенской, по собору , который

прежде там стоял. Во время послереволюционных потрясений его снесли, не

помню уж, при каких обстоятельствах, об этом не слишком охотно пишут,

да так и не восстановили.Площадь и без того хороша -- в окружении

садов и фонтанов, вдоль кремлевских стен -- зеленые бульвары, площадки

для оркестров и театральных представлений.

Оркестры уже играли -- негромко, в четверть силы, а представление

должно было разыграться на площади.

Наверное, сверху все выглядело очень эффектно. С кремлевских башен,

например. Или с самолета.Но никакие самолеты над городом не летают,

это запрещено.Только планеры, дирижабли и воздушные шары, да и то не

сегодня. Две людские реки, встречающиеся посреди площади Отъединения.

Там , где высится груда обуви, которая неуклонно растет.

Следом за другими мы подошли к этой груде, не торопясь, разулись и

бросили свою обувку к остальной. Как водится, постояли немного. Кругом

были пышные домохозяйки в цветастых платьях,отставники в рубашках с

закатанными рукавами,обнажающими бугры мускулов, лохматые студиозусы

в форменных тужурках,коренастые нувориши в костюмах с искрой --

именно они считают своим долгом швырнуть к изношенным туфлям, стертым

сандалиям и матерчатым тапочкам дорогие штиблеты из лучшей кожи; их

подруги,высоченные, белокурые, с холодными ангельскими лицами,в

чем-то невообразимо воздушном, что надевается один раз и на откосе

превратится в грязную тряпку. И все босы. Все едины. Все равны.

Потом мы, не сговариваясь, направились к Правому саду -- не тому, где

фонтан, а где монумент Акту об Отъединении. Идти босиком после жары

было приятно. И пока что безопасно. Не то, что утром, когда на площади

можно напороться на битое стекло.

Возле невысокой каменной ограды сада я остановилась и поставила сумку.

Никто не возражал. Сидеть, опираясь на борт, было удобно, и открывался

хороший вид на площадь и Кремль.

Удивительно, как прогрелся камень. Я чувствовала это сквозь ткань

парусиновых штанов.Не припомню, чтоб в этот день, и главное, в эту

ночь была плохая погода. Говорят, как-то тучи специально отводят. Но я

в технологии не разбираюсь.

-- Ну, что, разгонную? -- сказала Настасья.

Я кивнула.Темнело, пора было начинать. Зульфия, с присущей

ей восточной молчаливостью и сноровистостью, уже извлекала бутылки и

штопор. Я достала кружки. Не дикари же мы, чтоб из горла пить.

К тому времени,когда выплыла луна , оркестры гремели, а груда обуви,

казалось, сравнялась высотой с кремлевскими башнями, народ сидел и под

этими самыми башнями,и на газонах бульваров, в садах и вокруг них.

Одни пили, другие -- так. Смотрели. Ждали.

Мы-то, конечно,пили. Поэтому я пропустила момент, когда посреди

площади появились те,без кого начинать нельзя.Местная элита, в

большинстве своем из "чистых" с Всеславой Петрищевой во главе. Мне

как-то пришлось брать у нее интервью.Журнал, где я работаю, в

принципе, далек от от политики, но тут -- куда деваться. "Наша Слава"

принадлежит к вождям партии, и,вдобавок, местная уроженка. Значит,

сегодня костер будет зажигать она. В прошлом году это был губернатор.

Правда,какого-либо закона, определяющего кандидатуру человека,

исполняющего обычай, не существует.Хотя в Москве последние лет

двадцать, с тех самых пор, как туда перенесли столицу,это делает

премьер. А у нас -- кто когда.

Музыка смолкала.Петрищева остановилась -- среднего роста, в костюме

из некрашеного льна,с узлом русых волос. В свете луны она была очень

бледной, хотя в действительности у нее здоровый румянец-- я

свидетельствую.

Помощники плеснули на обувь специальным составом -- он легко

воспламеняется и отбивает вонь. Петрищевой поднесли факел.

-- Гори, грязь! -- четким голосом произнесла она и отработанным жестом

швырнула факел на обувку. Пламя занялось.

-- Гори, грязь! -- подхватила площадь. -- Гори!

Сожжение обуви -- обычай вовсе не древний, и отнюдь не русский. Даже

не российский -- я выясняла. Но почему-то очень прижился. Молодежь

уверена, что так все и было искони. Однако мама говорит, что в ее

время, когда праздновали Самый Длинный День,обувь еще не жгли. А

сейчас попробуй заикнись об этом! Все знают -- сегодня мы принесли на

своих подошвах всю грязь,что накопилась за год, чтобы избавиться от

нее.

-- Чего пялишься?-- Настя толкнула меня локтем в бок.-- Костров не

видала? Лопай давай, не теряй времени!

Грубость ее не была оскорбительна. В конце концов, из нас она наиболее

уязвима. У Зульфии тоже жизненная картина не сахар, ее отец до сих пор

числится в неблагонадежных. Что-то он некогда брякнул против

"идолопоклонства", и ей приходится вести себя образцово-показательно.

Но Настя -- одинокая мать, а к таким, как сказано,внимание -- в

первую очередь.Почему-то огни считаются наиболее подходящими для

исполнения долга. Ибо уже благословенны.

Я плеснула цимлянского по кружкам и мы чокнулись.

Ночь плыла в треске огня,криках, визге и хохоте. Оркестранты давно

разбрелись. С откоса спустили огненные колеса, и народ потянулся туда.

Откос от самого подножья крепостных стен зарос лесом, старым, может,

быть,вековечным, и основное действо переместилось туда. Не то, чтоб

участникам необходимо укрытие -- деревья, кусты, чернильная тень башен

-- но желательно было делать все на земле,а не на камнях. Да и

удобнее тоже. Тем, кому не нравился излишне крутой откос, устраивались

на бульварах или в старом крепостном рву, поросшем густой травой.

Мы усердно пили.Равно как и все,оставшиеся на площади.Сквозь

гудение голосов,выкрики, долетавшие с откоса и бульваров, послышался

цокот копыт. Из ворот Кремля показалась открытая пролетка в

сопровождении конной охраны. Губернатор. Это означало, что ночь

близится к концу. Я подняла голову и увидела, что небо неотличимо от

дыма догорающего костра.

Пролетка медленно совершала привычный объезд площади -- вдоль

бульвара, поворот у выезда на Большую Покровку, мимо Левого сада...

Сейчас губернатор был на площади единственным представителем власти.

Прочие были на откосе. Разумеется, и его превосходительство с супругой

там побывали.Надо думать, супруга и теперь там,подает пример

женщинам города,а губернатор успел вернуться и переодеться.И

обуться, наверное,отсюда не видно. Охранники -- те в сапогах. Им

можно, они при исполнении.

Пролетка поравнялась с нами. Какой-то миг мы с губернатором смотрели

друг на друга. Не уверена,что он меня узнал. Нам приходилось

встречаться на официальных приемах, и я была ему представлена, но вряд

ли он запомнил такую мелкую сошку,как обозреватель "Огней рампы"

Виринея Зуйкова.Однако, явившись за подписью, я не хочу услышать:

"Как кредит просить у фонда губернатора, так в первых рядах, а от

общественного долга бегаете?" А кредит мне необходим. С глазами у мамы

все хуже и хуже, а моих гонораров на операцию не хватит.

Пролетка удалилась.Но прежде того губернатор успел бросить взгляд на

стоящие вокруг нас бутылки и благосклонно кивнул. Похоже, кредит я

получу.

Бутылок и впрямь было много. Но что делать? В эту ночь поощряются

любые излишества плоти.Питие -- одно из самых похвальных занятий. Но

женщина недолжна зачинать пьяной,ибо новейшие исследования

показывают -- алкоголь в крови матери оказывает губительное влияние на

плод. Матери, а не отца, как считалось раньше. Поэтому для женщины

пьяное зачатие приравнивается к уголовному преступлению. Как говорят у

нас :" Либо вином баловаться, либо на откосе кувыркаться". Обильные

возлияния также считаются исполнением общественного долга, ибо также

оказывают симпатическое влияние на урожай.Но пить надо

по-настоящему. Уловки,вроде подкрашенной водицы или холодного чая не

проходят. В любой миг могут взять на предмет анализа содержания

алкоголя в крови.

Что ж, мы не притворялись. Ибо на нашем факультете свободных искусств

женщины составляют абсолютное большинство, и они отчетливо

представляют,что их ждет. А посему среди свободных искусств умение

пить, не напиваясь, является важнейшим. Или почти. Филеры, сколько бы

их здесь ни было, не способны взять на ум, сколько вина и водки

способны заглотать наши выпускницы, сохраняя контроль над собой. И

сегодня мы хорошо потрудились ради своих родных.

На рассвете,проводив Зульфию с Настей ( так заведено -- они заходят

за мной, я их провожаю), я двинулась домой. Было прохладно, ясно,

казалось, камни мостовой дышат. После ночи, наполненной шумом, тишина

ошеломляла.Мерещилось, что, когда заработает подземка, я это услышу.

Что, конечно, невозможно. Должно быть, я все-таки перебрала. Иначе, с

чего бы в голову лезли посторонние мысли?

С чего все началось? С закрытия границ,с Акта от Отъединении?

Слово-то какое...Как там в учебнике..."Отъединение не есть отделение,

но альтернатива объединению. Мы едины и мы самодостаточны". Никто ведь

поначалу в это не верил... Правда, в то, что "чистые" придут к власти,

тоже никто не верил.Они были маленькой партией. И, хотя благородным

идеям борьбы с загрязнением земли, воды и воздуха все сочувствовали,

никто вроде бы их всерьез не воспринимал. А потом вдруг оказалось, что

их поддерживают все.Конечно, в те временах и речи не было об оргиях

плодородия, куда гоняют в принудительном порядке, ни уверения, что на

землю должна пролиться кровь... только радовались очищению...

Они пускали слюну умиления, и захлебнулись этой слюной.

А может, они правы? Наши поля плодоносят, как никогда.Мы избавили

землю, воду и воздух от скверны, и никакой отравы нет в нашей пище. Мы

живем в чистой стране, настолько чистой, что в городах можно ходить

босиком.

Генетический фонд,казалось бы, безнадежной загубленный,

восстанавливается.Я, например, здоровее родителей. А новое поколение

будет здоровее,чем я. Скоро мы снова станем такими, какими видел нас

ибн-Фадлан. Или как древние греки... век бы мне не вспоминать, что с

ними стало, с этими греками...

Уже совсем рассвело. Начинается новый день. Теперь можно жить спокойно.

До Самой Длинной Ночи.