2024

Глава 1

Кто приходит каждый вечер к Глебу: следователь или чёрт? Настоящий следак "в штатском", с карикатурной кожаной папкой под мышкой, или мрачная галлюцинация, вроде тех, что мучила Ивана Карамазова? Глеб не знает. Он хочет курить.

Глеб хочет курить постоянно, потому что ему всегда не хватает сигарет. Официальная пайка - три сигареты в день безработному; прежде Глеб привык курить больше. Теперь, сбежав из дома, он постоянно хочет курить и есть. Словно пытается сделать это впрок. Словно каждая порция еды, каждая затяжка могут стать последними.

Сбежал... От Вечного Правителя не сбежишь, он уже это понял.

В свой первый визит этот следак – Александр, прости господи, Христофорович - любезно предложил Глебу сигарету, будто заранее знал обо всех его слабостях. Глеб проглотил слюну и вежливо отказался.

-Очень зря, очень зря, вы бы взяли про запас, Глеб Иванович. Когда запас есть, оно как-то поспокойнее будет.

-Я не привык откладывать - деньги, новые вещи, сигареты - про запас. Я использую всё, что нужно, сразу.

-И правильно, так и надо, конечно... Только когда соломки постелешь, оно как-то спокойнее, да ведь? Я не только про сигареты, конечно... Полезно иногда, имейте в виду.

Следак улыбнулся - у Глеба заболел желудок.

С тех пор каждый раз живот начинал несильно, но противно поднывать перед приходом следователя, и Глеб курил, пытаясь выкурить из себя это гадкое чувство. Так, наверное, чувствуют себя проститутки перед встречей с очередным клиентом. Но даже у них, подумал Глеб, остается выбор, спать с ним сегодня или нет. Александр Христофорыч же придёт в любом случае.

Глеб уже выучил его манеру звонить в дверь: два длинных звонка и один оборванный, захлебнувшийся. Он каждый раз шёл к двери, обитой старым бурым дерматином, и каждый раз надеялся, что за ней по стенке будет сползать Александр Христофорович, корчащийся от внезапно случившегося сердечного приступа. Но следак выглядел неизменно бодро, и надежда вновь исчезала.

Всё повторялось по одному и тому же сценарию: следак приходил, зачем-то спрашивал: "Можно войти?" и деликатно требовал тапочки, но никогда не переобувался. Обычно они сидели на крохотной кухоньке под жёлтым светом единственной лампочки, и следователь терпеливо ждал, когда вскипит чайник.

-Почему вы решили перебраться сюда из Москвы?

-Вы уже спрашивали. Я устал от работы в столичной школе. Своя специфика. Решил попробовать себя в провинции. Снял квартиру. Всё просто...

-Почему вы до сих пор не устроились?

Потому что в стране появилась база неблагонадежных граждан. Неофициальный, никем не одобренный список неприкасаемых, которым нельзя работать с детьми. Которым нельзя и на пушечный выстрел приближаться к школе. Учителям положено проводить политминутки, призывать вступить в юнгвардию. Глеб, похоже, ненастоящий учитель.

-Ищу место, которому я буду полезен. И которое устроит меня. Поиски затягиваются.

-Вы знали Михаила Инсарова?

Этот вопрос уже перестал быть неожиданным.

-Да, мы учились на одном факультете, я слышал его имя. Вы это тоже уже спрашивали.

-Насколько хорошо вы были знакомы?

-Через пару человек, пожалуй, что и были знакомы. Знаете, есть такая теория шести рукопо...

-Зачем Михаил Инсаров приходил к вам в тот день?

Стены в квартирке тонкие. Глеб слышал, как у старушки-соседки в комнате хрипит телевизор - "идёт "На трибуне", или что там популярно теперь. Одни лощёные мертвецы пытаются что-то доказать другим.

-Так зачем же он заходил?

-Не знаю. Может, спросить что-то по работе, может, занять денег...

-"Нетелефонный" разговор?

-Видимо, так.

-Что за книги нёс вам убитый?

-Я не знаю. Может, почитать кое-что на досуге...

-Почему книги были завёрнуты в бумагу, вы тоже не знаете?

-Наверное, Миша забрал интернет-заказ. Там часто принято так упаковывать.

В тот злополучный день пару недель назад этот следователь всё уже спрашивал. Но тогда в подъезде, двумя пролётами, ниже лежал Миша. С перерезанным горлом. Соседи уже натоптали на лестнице и разнесли микрочастицы Мишиной крови по своим квартирам.

Глеб и рад бы всё забыть, но Александр Христофорович раз за разом вынимал из папки замусоленное фото и показывал Глебу.

-Мы нашли разорванную упаковку - что за книгу могли унести?

"Сатанинские стихи". Это были "Сатанинские стихи".

-Не имею представления.

-Или не хотите сотрудничать со следствием?

-Михаил не рассказывал мне.

-Последний вызов в телефоне Михаила был на номер, оканчивающийся на... 19-84. Это ваш?

-Мой.

В первый раз Глебу показалось, что следак усмехнулся.

-Почему вы были записаны в контактах убитого как Эзоп?

-Не знаю.

-Предположите.

-Я.. я преподаю. Преподавал. Литературу и русский. Эзоп сочинял басни. Может, поэтому...

-Эзоп был рабом?

"Какой начитанный легавый".

-Эзоп был рабом, верно.

-Вы чувствуете себя рабом?

-Это как-то связано с убийством Михаила? Что за психоанализ?

-Мы уже ищем его убийцу.

"Это был очередной религиозный фанатик. Никогда прежде не слышавший о Салмане Рушди. Не державший в руках ничего толще, чем пачка "LD".Он подло подкрался из-за спины и "зарэзал" человека, несшего в руках книгу, чтобы после бахвалиться этим в ТикТоке, а вы как всегда ничего не будете знать. Будете усиленно делать вид, что ничего не знаете".

-Что вам известно о пользователе закрытого телеграм-сообщества с никнеймом Эзоп?

-Закрытого сообщества?

-Сообщества "Дважды два".

-Я не хочу говорить о "Телеграме" и его закрытых сообществах.

-Значит ли это, что вы...

-Ордер, - Глеб выдержал ледяной взгляд следователя, - он у вас есть? Я не обязан что-либо рассказывать вам или показывать. Это не связано со смертью Михаила. Я предполагаю. Не знаю наверняка, разумеется. Но без любой официальной бумаги - повестки, ордера или что там положено... Я не буду с вами разговаривать.

-Вы понимаете, как это выглядит, Глеб Алексеевич?

-Иванович. Как защита моих законных прав это выглядит.

-Вам виднее, - мужчина с прозрачными "рыбьими глазами" встал и поправил дорогую ручку в нагрудном кармане, - но отказ сотрудничать со следствием может привести... Между нами, - вдруг сказал следователь совершенно другим тоном, почти приятельским, - вы думаете, я не знаю, о чем спрашиваю? Хм, Эзоп... Это же наивно, вы поймите, просто смешно. Вы как педагог должны понимать, что такие игры до добра не доводят. Они не приведут вас ни к чему хорошему, а проблемы с законом лишат вас возможности работать в школе - навсегда.

-Между нами: не самый плохой вариант.

Следователь снова тянется к портфелю, и Глеб как и прежде знает, что сейчас увидит.

-Вот, посмотрите на это фото. Узнаете машину?

Глеб дёрнулся - он не хотел этого вспоминать. Непрошеная боль. Но ничего уже не изменить. На фото почерневший остов старой "Шкоды", сгоревшей перед подъездом его московской квартиры. Вокруг застыли на суставах-шарнирчиках полицейские, казаки, судмедэксперты, а на переднем сиденье авто - обугленные головёшки, которые когда-то были его приятелем, сетевым и реальным.

-Номеров не разобрать, но... Похожа на машину Ильи Штольца, я его знаю. Знал...

-Мы провели анализ останков - это точно Илья Иванович Штольц. Ваш знакомый.

-Послушайте. Вы всё это уже говорили. И не раз. Зачем? Зачем каждый раз... Фото эти? Вопросы одни и те же? Мне... неприятно на это смотреть. Я не привык...

-Таков порядок, - Александр Христофорович сощурился, - иногда важная информация вспоминается не сразу, а немного погодя...

-Я не сказал вам ничего нового. И вряд ли скажу.

-Это вам только так кажется, Глеб Иванович.

Он ждёт. Словно акула, наворачивает круги возле своей жертвы, едва заметно, но неумолимо сокращая радиус и подбираясь всё ближе.

-В салоне на заднем сидении обнаружили остатки обгоревших корешков, обугленную бумагу. Знаете, что это значит?

-Нет.

-Он вёз книги. У него тоже были книги, как и у Михаила Инсарова. Слишком много книг в этих историях, вы не находите?

-Пожалуй.

-Были ли у Штольца книги... Хм... За обладание которыми его могли убить?

-Не знаю, - Глебу изрядно всё это надоело, - может, второй том "Поэтики" Аристотеля, ну, или я даже не предполагаю...

-Юродствуете? - неожиданно озлобился следователь. - Ваш друг умер, а вы шутки шутите?

-Извините, я просто не ожидал...

"...что вы поймёте".

-Я ещё не говорил вам, но судмедэкспертиза установила интересную особенность: в сгоревших книгах из машины Штольца было гораздо больше специфических соединений... Вы уж извините, я не химик, но если говорить по-простому... Похоже на то, что сгорели не просто книги, а книги с большим количеством картинок...

-Графические романы, - невольно подсказал Глеб и тут же пожалел, что не сумел смолчать.

-Простите?

-Так называют комиксы.

-Именно, - следователь на несколько секунд замер, ещё пристальнее выпучив на Глеба глаза: неужели он нащупал что-то важное? - А вы неплохо разбираетесь... Ведь вы опередили меня, заговорив о комиксах.

-Это нетрудно было предположить. Сразу приходит на ум. Я ведь работаю с детьми. Работал...

-Как вы думаете, Глеб... Глеб....

-Иванович.

-Да, конечно, Глеб Иванович... Хм... Как специалист... То есть, я хотел сказать, как учитель литературы, как филолог... Что вы можете сказать? Я имею в виду, есть ли такие комиксы, которые... М-м-м... Требуют такой... такой расправы?

"А вы? Что думаете вы на этот счёт? В той стране, где из каждого утюга твердят о свободе слова, а между тем каждый пятый человек сидит в тюрьме из-за членства в оппозиционных партиях, участия в несанкционированных митингах, открытого журналистского расследования громких коррупционных дел? Ну, возможно в такой стране убить человека из-за стопки свежеотпечатанного самиздата?"

-Не знаю, я могу только догадываться... Я не имею обширных знаний о графических романах. Навскидку могу назвать лишь Алана Мура...

-И сразу в точку, ха-ха-ха! Ведь именно этот автор недавно попал в реестр запрещённых в нашем государстве!

-Простите, - как можно сдержаннее ответил Глеб, - я не успеваю уследить за всеми запрещёнными авторами - список пополняется слишком быстро.

-Не зарывайтесь, - смех оборвался так же внезапно, как и начался, - всё запрещается не просто так. Это вынужденная мера. На неокрепшие умы нашей молодёжи оказывается серьёзное давление. Вся эта западная ересь... Отравляет их ум. Чему может научить, к примеру, этот отвратительный "Ви"? Мы должны помнить, что для будущего гражданина важнее всего обрести духовные скрепы...

"Неужели нас прослушивают прямо сейчас? Отчего он так заливается соловьём? И так складно - как по написанному. Будто сам в это всё верит... Да уж, разве можно читать зарубежных авторов неокрепшим умам? Особенно графические романы, где рассказывается, как власть обманывает свой народ. Как отравляет их вирусом, созданным специально чтобы..."

-...нежелательно. Вы как учитель согласны со мной?

Глеб словно вынырнул из толщи воды - перед глазами снова прояснился портрет пучеглазого следователя-чёрта.

-Вы слушаете меня?

-Д... Я хотел сказать, я вас слушаю.

Заметил ли следак, как Глеб замешкался и не ответил попросту "Да"? Зацепится ли за эту параноидальную боязнь скрытой аудиозаписи?

-А вы здорово устали, Глеб Иванович, не так ли? Сиденье в четырёх стенах очень утомляет. Иногда сильнее, чем сама работа. Непросто, наверное, быть учителем?

-Всем поначалу сложно приходится. Но я уже привык. Скучаю без работы.

-Налейте чаю, что ли. А лучше кофе. Вода давно вскипела.

Глеб с готовностью поднялся и достал с полки две ярко расписанные кружки. Всё время, пока он открывал банку с кофе, насыпал его, доливал кипяток и молоко, Александр Христофорович не сводил с кружек своих противных рыбьих глаз. И только когда Глеб вернулся за стол и не спеша отпил из кружки, расслабился и потянулся за своей.

-Вам повезло, что у вас такой хороший кофе, Глеб Иванович. Неужели импортный?

-Подарок одного из родителей учеников. Взял с собой.

-Понимаю. Это что за ученики у вас такие непростые?

-Это к делу не относится.

-Вы правы. Возможно. Вы любите кофе в силу профессии или потому, что поздно ложитесь спать?

-Я просто люблю кофе, но никогда не задумывался, почему.

-Не буду скрывать от вас, - следователь отхлебнул кофе и зажмурился от удовольствия. - ...Всё-таки качественный продукт! Давно не пробовал, особенно так далеко от столицы... Я отвлёкся. Не буду скрывать: по моим соображениям, кофе вы пьёте именно оттого, что любите подолгу сидеть вечерами перед монитором. Показания счётчиков говорят сами за себя, а окна тёмные. Вряд ли вы стираете и готовите под покровом темноты.

-Ого. Вы серьёзно... Подошли к делу...

-Не иронизируйте, Глеб Иванович. Нам ведь всё прекрасно известно. И про то, что вы и никто другой скрываетесь под псевдонимом Эзоп в упомянутом мною телеграм-канале. И про то, что именно вы автор той самой нашумевшей статьи об оруэлловском романе. А точнее, о его концовке. Нелепые предположения за вашим авторством написаны лишь на том основании, что вы внук первого переводчика книги, Виктора Пашина.

-Нашумевшей? - Глеб позволил себе усмехнуться. - И это вы говорите о нелепых предположениях...

-Статья ваша - она ваша, я настаиваю - и вправду наделала шуму. И сыграло вам на руку то, что родственники Оруэлла не подтверждают и не опровергают факты, изложенные в ней. Их цели по отношению к нашему государству известны... А вот что двигало вами, когда вы писали свою статью, - тут я бессилен в своих догадках.

Воцарилась тишина. Где-то далеко за стенами дома выли сирены. У соседей внизу ненадолго зашумел миксер.

-Я учитель русского языка, как вы знаете. Иногда по долгу работы я писал статьи. И не до конца понимаю, о чем вы говорите. Ведь Оруэлл относится к литературе иностранной...

-О, вы прекрасно всё понимаете, многоуважаемый Эзоп. Вы написали не столько статью, сколько душераздирающий триллер. В котором фигурировал ваш якобы дед, агенты советской разведки, подведомственная цензура, мировой заговор... А суть вашей байки проста и понятна, как дважды два... Извините мне этот невольный каламбур.

"А он определённо самый начитанный следователь из всех, что встречал".

-В статье вы говорите о том, что Пашину - или Пасхину, как он сам себя называл - был знаком первоначальный замысел Оруэлла. В конце романа главный герой сидит в кафе, сломленный пытками в Министерстве любви. Он пишет на пыльном столе: "Дважды два равно пять". Это говорит читателю о том, что главный герой Уинстон сломлен - от пыток пострадало не только тело, но и дух. Вы понимаете, о чём я?

-Продолжайте. У вас хорошо получается.

-Так вот, вы в статье наглым образом утверждаете: Оруэлл не написал в оригинале главы всего один символ. Его приписали позже цензоры, а сам автор слишком ослаб от болезни, чтобы заметить подвох. Но ваш дед - он знал, как должно было быть на самом деле. Вдова Оруэлла ему рассказала. И он перевёл текст правильно, без того самого, дописанного символа, который в корне меняет содержание текста и смысл финала.

-И что это за символ?

-Вы ведь сами прекрасно знаете. Пятёрка. По вашей легенде, Уинстон написал на пыльном столе лишь: "Дважды два равно...". Пятёрку дописали редакторы.

Глеб промолчал.

-Я справлялся о вас. Вы отличный учитель. Анализ текстов - ваш пунктик, ученики нигде так больше не учатся анализировать каждое слово, как у вас на уроках литературы. И вы не можете не представлять, что значит финал, в котором Уинстон не дописал пятёрку в своём уравнении мира.

-Я прекрасно представляю, что это значит, - твёрдо ответил Глеб, глядя прямо в стеклянные выпученные глаза, - если бы финал романа был таков, что Уинстон не написал "пять" в конце примера, это бы в корне всё меняло. Это бы значило, что под силой пыток его дух всё равно остался не сломлен. Это бы значило, что правду невозможно скрыть никакой пропагандой и политическим абсурдом. Это бы значило, что с тех самых пор, как книгу опубликовали с дописанной редакторами "пятёркой", читателей лишили самого главного в финале романа - чувства надежды на смену режима, на победу над властью тирании и лжи. Всего один символ - но он в корне меняет дело.

-Самое забавное, что вы ловко играете на чужой неосведомлённости. Ваша мать вернулась в Россию после развала Союза, и сейчас доподлинно установить ваше родство с Виктором Пасхиным невозможно. Вы путешествовали в Англию по программе обмена студентов ещё в те времена, когда...

-Когда отношения с Британским королевством не полетели ко всем чертям?

-Не будем давать оценку тому, в чём мы не сведущи, Глеб Иванович. Обратимся лишь к фактам. Вы создали себе мифический образ, тщательно взлелеянный вашими единомышленниками. И вы с ним преуспели не только в распространении запрещённой литературы и саботировании политобразования в стране. Вам оказалось этого мало. Вы придумали миф - красивый, складный миф. Возможно, в вас умер талантливый спичрайтер или политтехнолог...

-И слава Богу...

-Но вот наступает год переизбрания Пожизненного Лидера, и я спрашиваю: для чего это вам? Зачем вы мутите воду таким дешёвым способом? Любой более-менее образованный человек разнесёт ваши тезисы в пух и прах. Но вы никак не угомонитесь и превозносите трусливого эмигранта-кустарного переводчика Виктора Пашина, упорно называя его своим дедушкой, прадедушкой – кем-то родным, одним словом. Коверкаете роман классика - пусть и запрещённого теперь - на потеху малолетним революционерам, сбегаете из столицы, напуганный скорыми расправами радикалов над вашими друзьями. Оно того стоило? Ваша вымаранная из романа "пятёрка" того стоила?

-Вы по-прежнему говорите так, будто речь идёт обо мне. А не о каком-то другом человеке, взявшем себе псевдоним Эзоп...

-Упорствуете, - следователь жестко поставил кружку на стол, отчего она жалобно звякнула, немного кофе пролилось на скатерть, - что ж, давайте поиграем. Я сделаю вид, что поверил, будто речь идёт не о вас. Пусть это будет другой Эзоп. Совершенно неизвестный мне сатирик-подстрекатель, упорно «зарабатывающий» политическую статью. Для чего ему лгать о том, как закончился роман, написанный больше семидесяти лет назад?

-Попробую представить, - Глеб сделал вид, что задумался (он сам поражался своей удали, внезапно подхлестнувшей его). - Может быть, он хотел, чтобы люди, узнав историю создания великого романа, задумались. Задумались о том, что нельзя принимать на веру всё, что говорят по телевизору и что пишут на проправительственных сайтах. Задумались о том, как похожа жалкая жизнь большинства в этой стране на существование героев романа. Задумались и не побоялись превратиться в сотни и тысячи Уинстонов вместо того, чтобы слушать "пятиминутки ненависти" ко всем странам, которые якобы мечтают истребить в нашей стране всех до последнего младенца.

-Глеб Иванович, вы ведь понимаете, что значат ваши слова?

-Вы попросили представить, что имел в виду Эзоп - я представил, - Глеб пожал плечами.

-Я могу расценивать это как Ваше признание в авторстве?

-Вы можете думать всё, что считаете нужным. Но авторство моё вам придётся доказать. А я не хочу говорить с вами больше на эту тему без своего адвоката.

-Вы меня разочаровываете, Глеб Иванович, - следователь поднялся и укоризненно покачал головой, - вы потеряли работу, жильё в столице... Потеряли нескольких друзей - безвозвратно, прошу заметить! - и вот вы в глуши, в пустой квартире, грозите мне адвокатом, тогда как ваше признание - дело считанных дней. Разве оно того стоило?

-Уехать к тётке, в глушь, в Саратов... Что случится со мной, если я не признаюсь? Один из ваших друзей из дружественной республики совершенно случайно узнает, где я живу и сочтёт себя чем-то оскорблённым?

-Зачем же? - Александр Христофорович осторожно застегнул кожаный портфель и пригладил волосы. - Никто не будет делать из вас мученика совести, не надейтесь. Нет, мы разрушим по кирпичикам всё, во что вы верите, и заставим станцевать вас на обломках. Достаточно понятно для вас?

-Красиво-то как. Вам бы стихи писать. Или романы.

-А я и писал, - следователь улыбнулся своему отражению в старой застеклённой двери, - пока отчим тетрадку не нашел. Так ввалил - закачаешься. И правильно. Писал бы я - что заработал бы? Ничего, кроме геморроя. А так - пенсия, госпаёк и льготы. Не боюсь за своё будущее.

-Это похвально, - ответил Глеб.

Следователь ушёл, и Глеб долго курил в темной квартире, боязливо прислушиваясь к шуму на лестничной площадке. Ушёл, похоже. Глеб никогда не успевал увидеть, как следователь покидает подъезд. Но знал, что тот уходил, потому что соседский дог, живший двумя этажами ниже, лаял, когда следак проходил мимо двери, и прекращал, стоило ему выйти из подъезда. Сейчас собака уже молчала.

Следователь ушёл, а ещё через час пришла Дина. Глеб всё стоял перед окном, комнату освещали лишь отблески дальних прожекторов, и вдруг весело забренчало в замочной скважине. Ещё пара секунд - и прихожую залил весёлый жёлтый свет. И вот уже Дина осторожно проходит в комнату в своих мягких тапочках, прижимается к его спине. Они стоят, обнявшись, какое-то время.

-Как день? - наконец спрашивает Дина.

-Как всегда, - неохотно отвечает Глеб.

-Он опять приходил?

-Опять. У меня уже нет сил. Сегодня я почти раскололся.

Дина отпускает Глеба и пристально смотрит на него.

-Раскололся? Что это значит?

-Он знает, что я автор статьи. Ему слишком многое известно.

-Но что здесь может быть не так? - Дина испытывающе посмотрела на него. - Всегда можно указать, что ты лишь опираешься на факты. Перевод Оруэлла основан на оригинальном черновике. Редактор изменил финал по ошибке или недоразумению. Твой прадед перевёл его верно. А уже после и перевод изменили. Ты рассказывал это сотни раз. Разве всего этого не было?

Вместо ответа Глеб промолчал, вновь устремив взгляд на сизые утыканные антеннами крыши. Дина ждала, что он что-то скажет в ответ, и нехорошее предчувствие, повисшее в воздухе, всё разрасталось.

-Глеб? Почему ты мол...

-Следователь сказал правду. Это всё выдумка.

-Что? Что выдумка?

-Моя легенда, - Глеб наконец-то смог побороть себя и посмотреть прямо на Дину. - Николай Пашин. Да, он эмигрировал в США и стал первым переводчиком Оруэлла. Но моим прадедом никогда не был. Да у него и не было прямых наследников. Прямо как у Оруэлла.

Дина ахнула и схватилась за воротничок, будто защищаясь.

-Я видел черновики романа. Поставил на уши всех знакомых, обратился к наследникам. Видишь ли, когда-то я услышал эту легенду о дописанной пятёрке, и с тех пор она не давала мне покоя. И вот, в архиве мне дали почитать наброски на какие-то считанные минуты, отобрав всё, что теоретически могло снимать, сканировать...

-И? Что ты увидел в них?

Глеб печально улыбнулся, и Дина всё поняла.

-Пятёрка была на месте. Так задумал писатель. Он хотел показать, как система ломает человека. И ему удалось это.

-Значит...

-Значит, я обманщик. Я создал красивую легенду, в которую все поверили. А теперь из-за этой легенды я могу оказаться в тюрьме. Ну, как тебе история? Я противен тебе?

Дина боязливо посмотрела на Глеба и медленно без слов покачала головой.

-Теперь я не знаю, что мне делать. Рассказать правду - меня проклянут. Шутка ли, люди снова стали читать роман. Да что там, он теперь будто вторая "Библия", даром что запрещён. А смолчать - чем я лучше тех, кто лжёт каждый день нам с экранов центральных каналов?

-Ты лучше многим. Ты лучше целью, которую поставил.

-Может, и так. Но чего стоит страна, где всё стоится на лжи? На какой-то легенде, выросшей из неожиданно удачной выдумки?

Дина снова приблизилась к нему и, прислонившись к плечу Глеба, ласково погладила его по голове. В этом жесте было и сочувствие, и прощение за непрошеную правду, и любовь, и готовность стоять с ним вот так, бок о бок, до самого конца.

-Ты забываешь о главном. Своей историей ты дал людям не ложь, а надежду. Расскажи ты им правду - во что останется верить? Что нет правды на свете? Что ничего нельзя изменить? Не отнимай у людей надежду. Пусть всё остаётся как прежде. Ты мой Эзоп, я твоя Рейснер. Ты сможешь забыть, что ты всё придумал. Ты должен забыть. И я забуду. Не отнимай надежду. Твоя совесть будет чиста, если в стране всё изменится к лучшему. Когда всё изменится к лучшему. Власть имущие воруют у людей деньги и будущее. Мы даём им веру в себя. Всё будет хорошо.

Дина всегда умела говорить красиво.

Они ещё долго стояли у тёмного окна, вглядываясь в дебри бетонных джунглей. Шёл две тысячи двадцать четвёртый год. Глеб верил: в конце концов всё будет хорошо.